NORTERN ATABASKAN /СЕВЕРНЫЕ АТАПАСКИ
Документ без названия

~Насельники Дикого Севера~

 





СОДЕРЖАНИЕ САЙТА :  /  ИСТОРИЯ И ЭТНОГРАФИЯ  /  Северные атапаски - Ю.П.Аверкиева



Северные атапаски - Ю.П.Аверкиева


 Охотники и рыболовы американского севера
 Северные атапаски

Ю.П.Аверкиева

Атапаскские племена были разбросаны в XIX в. по огромным пространствам таежной полосы Северной Америки от Гудзонова залива на востоке до тихоокеанского побережья Аляски. Эта северная группа атапасков была частью атапаскоязычных племен, составлявших вместе с хайда и тлинкитами северо-западного побережья Северной Америки большую языковую семью на-дене. Группу на-дене ученые считают последней волной в заселении Нового Света предками современного индейского населения этого континента.

Известный американский лингвист М. Суадеш объединяет языки на-дене в одну языковую группу с кутене, вакашской, эскимосо-аеутской и прослеживает отдаленное родство этих языков с урало-алтайскими языками, а через них с индоевропейскими.

На основании археологических, этнографических и лингвистических данных американисты приходят к выводу, что в Северную Америку атапаскоязычные народы пришли как лесные племена рыболовов и охотников, которые в течение предколониального периода двигались на юг. Результатом этого миграционного движения было образование ко времени открытия Америки северной и южной групп атапаскских племен и появление небольших разбросанных атапаскоязычных племен в Калифорнии. Южные атапаски (апачи и навахи) занимали в предколониальный период большой район на юго-западе современной территории США, где они стали земледельцами и скотоводами.

Северные же атапаски сохраняли свое рыболовно-охотничье хозяйство вплоть до появления европейских скупщиков пушнины. По географическому расселению и некоторым особенностям культуры, сложившимся у них к XIX в., они распадались на три группы: восточную, или группу атапасков бассейна р. Маккензи, западную, или группу атапасков Аляски, и атапасков предгорий Скалистых гор.

В группу восточных племен входили: чипевайи, тацанотины (более широко известные под названием «Желтые» или «Медные ножи»), этчаодины (прозванные индейцами кри «невольниками»), тлингчадины (известные под названием «Собачьи ребра») , каучадины, или «Зайцы», и тцатины, или «Бобры». Они занимали к началу XX в. область лесотундры между Гудзоновым заливом и р. Маккензи. Существует ряд свидетельств о том, что еще в XVII в. эти племена жили значительно юго-западнее. Решающим фактором их движения на Север были набеги индейцев кри. «Косвенным следствием влияния европейского мира на общество дене,- пишет Дж. Хелм, изучающая эту группу атапасков,- предшествовавшего еще появлению здесь первого европейского путешественника, были набеги и грабежи индейцев кри, которые, вооруженные огнестрельным оружием, нападали на беззащитных дене бассейна р. Маккензи ради имеющихся у них мехов... Вследствие этих набегов атапаски оставили свои насиженные земли».

Этнографические данные о позднем заселении атапасками суровой тундровой зоны Северной Америки подтверждают положение американского археолога Г. Коллинза о том, что Арктику на всем протяжении истории заселения ее первыми людьми нужно рассматривать как прибежище для теснимых другими племенами народов .

В западную группу входят атапаски внутренней Аляски: кучины верховий Юкона, койюконы (инкилики - у Л. Загоскина) среднего и нижнего течения Юкона; танана - р. Танана и ее притоков; ингалики (инкалиты - у Л. Загоскина) р. Кус-коквим; танайна (кенайцы - в русских исторических источниках) залива Кука; атена (медновцы в русских источниках) р. Медной; титчены рек Пелли, Салмон, Стюарт; хань р. Клондайк. По мере изучения этногенеза северных атапасков этнографами США и Канады это довольно дробное племенное деление все время ими пересматривается. Исследователи отмечают, что общепринятые в этнографической литературе «племенные» названия атапасков (кучины, танана, койюконы и т. д.) не являются их самоназваниями, а даны им соседями. В свое время это явление было отмечено Л. Загоскиным, сообщавшим, что записанные им названия атапаскских групп даны им эскимосами .

Отмечая этот факт, Р. Маккеннан писал, что названия племен носят описательный характер и указывают на особенности мест расселения отдельных атапаскских групп. «То, что называлось племенами,- пишет Маккеннан,- представляет собой не более как географические группы, различающиеся незначительными особенностями в диалектах и, возможно, культуре» .

Одно время исследователи сомневались в правомерности применения термина племя к этим «географическим группам» северных атапасков. Например, К. Маклеллан писала в 1964 г., что «племенное деление атапаскам навязали этнографы и лингвисты, в действительности же его никогда, вероятно, не было» . Однако на конференции этнографов США и Канады, посвященной общине у племен с присваивающим хозяйством, исследователи говорили о наличии у атапасков, как и у эскимосов и других племен охотников-собирателей, племенных общностей, характеризующихся эндогамностью, общностью территории, языка, культуры и самосознания.

Многие из названных племен возникли в процессе их расселения с запада на восток и затем с юга на север. Например, племена «Желтые ножи» и «Зайцы» возникли из отколовшихся от племени чипевайев частей . «Невольниками» кри прозвали отселившуюся на р. Лиард часть племени тцатинов (Бобров).

К западу от атапасков бассейна р. Маккензи обитали в начале XX в. атапаскские племена нахани (или каска) и секани восточных предгорий; талтаны, цецаут, такулли (или «носильщики»), и чилкотины западных предгорий Скалистых гор, социально-экономическая жизнь которых здесь не рассматривается.

В результате современных исследований этногенеза отдельных атапаскских групп этнографы начинают объединять их в более крупные единицы. Вместе с тем этими же исследованиями отмечается общий процесс нивелировки языковых и культурных различий между географическими подразделениями атапасков. Начало этому процессу было положено еще со второй половины XIX в. в связи с деятельностью миссионеров, переведших библию на язык кучинов верховий Юкона. Оседание индейцев различных групп около фортов и северных селений белых также способствует нивелировке различий между ними.

Хозяйство. 

Самые ранние сведения о хозяйстве атапасков Аляски собраны были русскими исследователями - А. Глазуновым, Л. Загоскиным, К. Хлебниковым, Ф. Врангелем. Согласно их исследованиям, рыболовный промысел давал в предколониальный период аляскинским атапаскам основные средства существования. По словам К. Хлебникова, «главное их пропитание зависит от запасения рыбы» .

Об этом же говорят подробные сведения А. Глазунова, собранные им в январе 1834 г. во время его путешествия по нижнему течению Юкона, его притоку р. Анвик и по Кускокви-му. Путешественник установил, что жители этого региона с марта до осени живут в летниках около мест рыбной ловли, делая запасы рыбы и икры. На посещенных им уже пустующих в январе летниках он обнаруживал «набитые рыбой барабор-ки или кладовые» из древесной коры. «Хозяева их, - пишет он,- проживая в зимних селениях, вывозят из сих кладовых припасы по мере надобности». Наряду с этим он отмечает наличие большого количества кладовых и в зимних селениях. Так, посещенное им селение Анвик состояло «из 10 зимних больших барабор, 25 кладовых со съестными припасами и 1 большого кажима». В другом селении он насчитывает «5 больших барабор, 40 кладовых с рыбою и 1 большой кажим». В третьем селении было «несколько кормовых барабор, а главные съестные припасы хранились в 12 версте ниже по реке в 65 кладовых».

Рыболовный промысел всех северных атапасков находился на относительно высоком уровне развития. Он был приспособлен к разнообразию условий рыболовства и пород рыбы во внутренних водоемах. Засвидетельствованное археологически и этнографически наличие у атапасков рыболовных сетей, сачков, различного типа вершей, приспособленных для лова различных пород рыбы, запоров, «морд, из ивовых прутьев сплетенных», копий и трезубых острог нередко с медными наконечниками, составных крючков, наличие лодок -все говорило о значительном совершенстве рыболовной техники атапасков, обеспечивавшей высокую его продуктивность. По существу она достигала того же уровня развития, что и у известных племен рыболовов северо-западного побережья.

Наиболее ранние сведения о рыболовстве у атапасков бассейна р. Маккензи приведены С. Херном, писавшим, что реки и озера этого района «обеспечивают индейцев огромным количеством рыбы летом и зимой». Он описывает технику лова с помощью крючков и сетей из тонких ремешков, вырезанных из оленьей кожи, и связанные с рыболовством поверия и обряды чипевайев.

Ловили различные породы озерной и речной рыбы. В реках, куда поднимались лососи, этот вид рыбы имел главное значение в хозяйстве индейцев, особенно аляскинских атапасков. Консервировали рыбу путем вяления и копчения, для чего сооружались специальные коптильни. Позднее у белых индейцы заимствовали практику засолки рыбы. Рыболовный промысел атапасков не потерял своей роли еще в XIX в.

Как указывает сама промысловая техника, в рыболовстве атапасков прежде преобладали коллективные формы труда: сообща сооружались запоры поперек рек, коллективно велась неводьба. Использование в начале XX в. заимствованного у американцев рыболовного колеса означало в какой-то мере техническую революцию в индейском рыболовстве, поднявшую его на более высокую ступень и вызвавшую индивидуализацию самого трудового процесса.

По мере втягивания индейцев в меховую торговлю роль рыболовства падала, хотя рыба и оставалась важным подспорьем в питании у большинства племен. На Юконе же и Маккензи, вблизи поселений белых, рыболовство начало приобретать товарный характер. Оно давало корм для собак, имевших важное транспортное значение в освоении севера белым населением до появления авиации. Однако для большинства северных атапасков промысел пушного зверя и мясная охота уже к концу XVIII в. приобрели более важное товарное значение, чем рыболовство.

С этим связано было и совершенствование промыслового хозяйства, в котором очень быстро неолитические орудия были заменены железными и главное значение приобрели огнестрельные ружья и стальные капканы.

В последние полвека авторы наблюдают у атапасков севера обратный процесс перехода к оседлости и возрождению значения рыболовства, но на новой основе товарного хозяйства. Он вызван истреблением пушного и мясного зверя, что сделало их промысел ненадежным источником существования. С капиталистическим освоением Севера у индейцев появилась возможность работы по найму. Правда, это были случайные и сезонные работы в качестве батраков, столяров, грузчиков и служанок в домах белых. Появились также зачатки земледелия в виде небольших огородов. В работе Дж. Хелм, например, сообщается об огородах в лесном стойбище «невольников» 186, а Э.Хослей, описывая жизнь ингаликов в 1960 г., также пишет о наличии у них огородничества наряду с рыболовством с помощью колеса и промыслом пушнины.

Многочисленные сообщения исследователей о знакомстве северных атапасков с обработкой меди и об изготовлении из нее орудий и украшений, о значении меди в межплеменном обмене еще в раннеколониальный период говорят о том, что ко времени колонизации северные атапаски стояли уже на этапе энеолита. Однако, несмотря на сведения об оседлом рыболовстве, о знакомстве их с обработкой меди, в работах этнографов «исторической» школы принято было изображать северных атапасков как представителей донеолитической культуры охотников-собирателей.

Главное различие между атапасками Аляски и бассейна р. Маккензи исследователи видели в характере их социальных институтов. Традиция противопоставления атапасков бассейна р. Маккензи и атапасков Аляски берет свое начало с середины XIX в., когда английский миссионер У. Киркбай, посетивший Форт-Юкон в 1862 г., противопоставил атапасков Юкона как «свирепую, непокорную и жестокую расу» «мирным чипевайям» бассейна Маккензи 188. Однако те же «мирные чипевайи» еще в XVIII в. характеризовались как свирепый «воинственный народ». Подобного рода характеристики народов европейцами свидетельствовали, несомненно, лишь о степени «замирения» или порабощения их скупщиками пушнины. Восточная группа в целом была раньше охвачена капиталистической эксплуатацией,чем западная.

Торговля. 

Первые открытия восточных берегов Канады европейцами датируются концом XV в., запад же ее и Аляска были открыты почти на два столетия позже. Наступление торгового капитала на северных атапасков шло как с востока на запад, так и с запада на восток.

С востока это наступление начинается с проникновения в районы расселения атапасков сначала индейцев кри, с 1670 г.- английских скупщиков пушнины. Решающую роль в этом сыграло открытие в 1670 г. первого торгового поста англичан на .западном берегу Гудзонова залива, положившего начало деятельности Компании Гудзонова залива.

Получив раньше других племен огнестрельное оружие у скупщиков пушнины, кри начали вооруженное наступление на атапасков бассейна Маикензи, тесня их на север, захватывая у них меха и охотничьи угодья. Совершая набеги и грабя атапасков бассейна  Маккензи, кри достигали ее низовий на севере и р. Пил на западе.

Чипевайи первой половины XVIII в. были самым многочисленным и наиболее широко расселенным атапаскским племенем Северной Канады. Теснимые наступающими с юга индейцами кри, они в свою очередь теснили народы, жившие к северу и западу от них. С основанием в 1717 г. поста Компании Гудзонова залива на р. Черчилл чипевайи первыми из атапасков севера получили огнестрельное оружие, что активизировало их наступление на своих соседей, живших к северу и западу от них. Чипевайи начали играть роль торговых посредников между этими племенами и европейскими торговцами на p. Черчилл. Они силой заставляли безоружные еще племена сдавать им меха за минимум европейских товаров, нередко грабили их. С кри - своими соседями с юга - они находились в состоянии постоянной войны, пока в 1760 г. не был заключен между ними мир. Согласно сообщению Херна, в 1771 г. оспа унесла почти 9/ю чипевайев. «С тех пор,- пишет Дженнес,- они живут в мире, но стали полностью зависимыми от торговых постов, постоянно страдали от недостатка пищи, подвергались эпидемиям инфлюэнцы и других болезней, и численность их сократилась с 3500 человек в доевропейское время до 1000 человек» 190. В 1788 г. был основан Форт-Чипевайан на оз. Атабаска, с которым и связана была дальнейшая судьба уже ослабевшего племени. Это же можно сказать и о соседях чипевайев: междоусобные войны и эпидемии настолько ослабили все эти племена, что уже к концу XVIII - началу XIX в. их насчитывалось всего несколько сотен, они полностью стали зависимыми от торговых постов.

Открытие Аляски, как известно, связано с именами русских землепроходцев и мореплавателей и деятельностью русских торговцев в районе северо-западной Америки, начиная с Г. И. Шелихова. Именно Г. И. Шелиховым было положено начало исследованию и освоению районов расселения атапасков Аляски.

Как писал К. Хлебников, «Шелихов в 1785 г. отправил в 4 байдарках 52 человека русских, 11 лисьевских и 110 кодьякских алеутов для опознания мест по Кенайскому и Чугацкому заливам... После Шелихова правитель Деларов отправил туда людей для устроения крепости под начальством В. И. Малахова, который, прибыв в залив в 1786 г., видел там английские суда Портлока и Диксона. В том же году передовщик компании Лебедева-Ласточкина, разведав обстоятельно о выгодах Кенайского залива... устроил крепость во внутренности залива... которая называется теперь Николаевскою». Дальнейшие открытия и. освоение районов расселения атапасков Аляски и вовлечение их в меховую торговлю связаны были с деятельностью Российско-Американской компании, основанной в конце XVIII в. Ее служащими было положено начало проникновению европейцев в район расселения атапасков, живших по рекам Кускоквим и Юкон.

Однако атапаски бассейнов этих рек фактически начали втягиваться в сферу деятельности русского торгового капитала еще с конца XVII в.

Об этом убедительно говорят данные о том, что еще до появления у берегов северо-западной Америки русских землепроходцев атапаски низовий Юкона и Кускоквима имели регулярные связи с русским рынком через эскимосов и чукчей. Еще в 1701 г. сибирский казак В. Т. Атласов сообщал, что напротив Чукотки лежит остров, с которого «зимою, как море замерзнет, приходят иноземцы, говорят своим языком и приносят соболи худые, подобно зверю хорьку» . Изучение русских архивных материалов XVIII в. привело И. С. Вдовина к выводу, что «чукчи оказались проводниками товаров русского производства на Аляску, и в первую очередь разных металлических орудий, украшений, табака и др. С Аляски они вывозили пушнину, которая находила неограниченный спрос на русском рынке». Помимо пушнины чукчи и сибирские эскимосы приобретали у американских эскимосов дерево и изделия из него. «Известно, что деревянная посуда, деревянные части яранг приморских чукчей и сибирских эскимосов,- пишет И. С. Вдовин, - материал для луков и стрел жители Чукотского полуострова приобретали у эскимосов Аляски» . Сами же они поставляли помимо товаров русского производства и оленьи шкуры. «Эта торговля охватила глубинные районы Аляски и распространилась далеко на юг, в нее оказались вовлеченными не только прибрежные эскимосы, но также обитатели рек Пастола, Юкона, отчасти Кускоквима с их притоками» . Обитателями этих районов были ингалики и низовые койюконы.

Торговля велась настолько активно, что наносила большой урон торговой деятельности Российско-Американской компании на Аляске. Не случайно Ф.П. Врангель специально исследовал этот вопрос, будучи управляющим русскими колониями в Америке в 1823-1835 гг. 196 Изучение его было также основной целью экспедиции Л. Загоскина. В описании своего путешествия Л. Загоскин приводит интересные сведения об этой торговле, сообщая о большом ассортименте русских товаров, обнаруженном им у атапасков низовий Юкона и на Кускоквиме. У низовых койюконов, например, он видел много медной и железной посуды, «состоящей в котлах, кубках, кружках, некоторые имеют даже чайники и луженые ложки» 197. Описывая их оружие, Л. Загоскин отмечал наличие «стрел с железными наконечниками, ножей, пальм, или якутской работы копий; последние,- писал он,- получают от чукчей» .

В торговле сложилось уже определенное межплеменное разделение труда и твердый ассортимент обмениваемых товаров. Согласно сведениям Л. Загоскина, эскимосы южной части Нортонова залива доставляли на Юкон жиры морских животных, оленьи шкуры и изготовленную из них одежду - в среднем до. 1000 штук; готовые байдары и байдарки; лавтаки (шкуры тюленей, свинучей); оленьи петли и жилы; табак, европейские медные и железные изделия. Взамен они получали деревян ную посуду и пушнину.

«Туземцы реки Юннака (р. Койюкук.- Ю. А.) передают налегмютам,- писал Л. Загоскин,- множество соболей и в довольном количестве шкуры россомах, выдр, бобров и лисиц. Взамен получают моржовые и китовые жиры, моржовые ремни к подошвы, узорчатые чукотские парки, табак и в малом количестве и по дорогой цене якутские с медной насечкой копья и другие железные вещи».

Эскимосы не только перепродавали индейцам вещи, купленные у чукчей, но и сами производили товары, находившие сбыт у внутриматериковых атапасков. «Маклячьи и нерпичьи лавтаки, шкуры и жиры: белужий, маклячий и нерпичий - есть собственная промышленность туземцев поморья, - писал Л. Загоскин, - ...эскимосы Паштоля вытапливали в среднем до тысячи пудов белужьего жира, который у них выменивали индейцы Юкона и Кускоквима, спускавшиеся к приморью. Эти жиры продаются в маклячьих пузырях и, смотря по их величине, платится от 4 до 15 бобров первого сорта за пузырь».

Л. Загоскин сообщает также, что некоторые селения индейцев специализировались на изготовлении деревянной посуды. которая, как отмечалось выше, находила сбыт на Чукотке.

На товары установились уже стандартные цены, исчислявшиеся в бобрах или саженях нанизанного на нитку бисера. Цены менялись, сообщает Л. Загоскин, по мере продвижения товаров вверх по Юкону и Куококвиму, верховым жителям низовые платили за меха втрое дешевле, чем получали сами.

В приморье и во внутренних частях Аляски существовали традиционные места торговли, куда племена съезжались в определенное время года и где торговые операции сопровождались обрядовыми плясками, песнями, витиеватыми речами.

Атапаски среднего течения и верховий Юкона издревле вели активную торговлю с тлинкитами. Тлинкитские торговцы совершали регулярные торговые походы к индейцам верховий Юкона. Особенно тесными были их связи с тутченами р. Пелли 204. Тлинкитские торговцы доставляли своим соседям тутчонам корзины, деревянные ящики, фунгус для изготовления красной краски, лечебные коренья, сушеных моллюсков, морские водоросли, индейский табак, обсидиан, измельченные раковины, раковины абелон и денталиум. Раковины они сами покупали у более южных племен побережья. За эти товары они выменивали шерсть горных баранов, краску из желтого лишая, обработанные кожи карибу и лося, сухожилия, различные меха, включая одежду из шкурок суслика. Особенно важны для понимания социальной жизни атапасков сообщения источников о том, что в межплеменной торговле доколониального периода важное место занимали медь и рабы.

Основная масса изделий из меди шла с р. Медной. Говоря об обитателях северо-западной Америки, Ф. П. Врангель, в частности, писал: «У всех сих народов страна медновская славилась прежде медью, в ней находимой; туземцы выковывали из сего металла топоры, ножи, нагрудники для себя и в продажу уга-ленцам, колошам и другим соседям». Сведения об обработке меди и торговле ею по всей Аляске приводятся и в этнографических монографиях, и в описаниях путешественников.

Когда появились на побережье европейские торговцы, в ассортимент лродаваемых тлинкитами товаров своим торговым партнерам внутри Аляски вошли коленкор, одеяла, котлы, ножи, ружья, листовой табак, мука, кофе. Атапаски же стали поставлять еще большее количество мехов. По сообщению К. Хлебникова, тлинкиты в начале XIX в. выменивали у атапасков самородную, медь, лисьи и собольи шкуры на ружья и порох, получаемые ими у русских. Тлинкиты упорно отстаивали свое монопольное положение торговых посредников.

Как пишет К. Маклеллан, они долгое время «наглухо блокировали район верховий Юкона, не допуская ни въезда в него белых торговцев, ни выезда из него индейцев». Однако монополии тлинкитов в этом районе был положен конец основанием на землях кучинов в 1847 г. Форта-Юкон. Именно они разрушили в 1852 г. основанный в 1848 г. Форт Селькирк на р. Пелли в районе расселения тутченов.

С конца XVIII в. в районе расселения атапасков действовало несколько русских торговых пунктов, называвшихся крепостями, и редутами. С их деятельностью связаны первые сообщения об этих племенах. В 1786 г. на внутреннем берегу залива Кука в районе расселения танайна была основана Николаевская крепость. Сюда съезжались и другие племена атапасков для обмена мехов на русские товары. В 1790-х годах была учреждена Константиновская крепость в заливе Нучек, из которой в 1798--1799 гг. была отправлена экспедиция Поточкина для обследования р. Атны, или Медной. В журнале Поточкина указывается,, что по р. Атне живут народы, которые «известны русским под именем медновских и колчан». «В 1819 г. по Атне поднимался Афанасий Климовский»,- сообщает Хлебников. В начале XIX в. на землях танайна, у берегов залива Кука, было четыре крепости: Павловская, Георгиевская, Александровская и Воскресенская. Затем были основаны Нушагакская одиночка и редут Колмакова на среднем течении р. Кускоквим, ведшие торговлю с «нгаликами (кускоквимцами и колчанами). В 1833 г. вблизи устья р. Юкон начал действовать Михайловский редут, вовлекавший в торговлю койюконов. В 1838 г. на среднем течении р. Юкон основан был Форт-Нулато. Из этих пунктов русские скупщики пушнины совершали поездки к атапаскам внутренних районов Аляски, достигая верховьев Кускоквима и доходя но Юкону до впадения в нее р. Танана. Русские миссионеры наряду с купцами также действовали среди атапаскского населения Аляски, обращая его в христианство и борясь с шаманством и многоженством.

Среди обитавших в окрестностях этих торговых пунктов или посещавших их индейцев русские авторы различали аглегмютов, кенайцев, медновцев, кускоквимцев, киятинцев, ингаликов, гольцан, тутна. Сопоставляя эти названия с классификациями атапасков в современных этнографических работах, можно заключить, что аглегмюты - это эскимосы, кенайцы в русских источниках - это танайна, медновцы - атна р. Медной, кускоквимцы - ингалики. В русских источниках особенно часто упоминаются гольцане или кольчане, локализуемые в верховьях рек Кускоквима и Медной.

Л. Загоскин на основе языковых различий выделил обитателей верховий Кускоквима в отдельную от ингаликов (его «инкалитов») группу, названную им голцане.

«Народы, по Атне обитающие,- писал Хлебников,- извест ны русским под именем медновцев и колчан». Он приводит данные о торговых связях между этими двумя племенами. «В Николаевскую крепость (в заливе Кука - Ю. А.),- писал он,- через обитающих по р. Медной индейцев привозят иногда разные мелочи английского изделия, переходящие через несколько поколений диких из заселений Гудзонской компании. Оные индейцы уведомляли начальника артели Кондакова в 1816 г., что они получали оные вещи от гольцан, а те от таких же людей, как русские».

Колчане - это набесна в классификации племен Аляски К. Осгуда, а тутна - близкие набесна тутчоны. Р. Маккеннан и Э. Хозлей относят их к верховым танана.

В свете приведенных выше сведений о колчанах-гольцанах русских авторов сомнение вызывает утверждение Р. Маккеннана о крайней изолированности верховых танана, якобы оказавшихся вне влияния наиболее ранней здесь русской торговли. Он пишет, что с русскими из Нулато торговали лишь танана низовий р. Танана в торжище Нуклюкайет. «А поскольку верховые танана,- пишет он,- не спускались к устью реки, они никогда не встречали русских». Правда, исследователь допускает «слабые русские влияния» на них через индейцев у устья р. Тананы. Но влияние русских на верховых танана (гольцан) шло, как мы видели, с верховий Кускоквима и р. Медной. Русские товары попадали к ним и через танайна, о торговых поездках которых к верховьям Кускоквима пишет Л. Загоскин, и через атновцев р. Медной.

О торговых связях танана с атена р. Медной, а также с тлинкитами пишет и Р. Маккеннан. Все это говорило о том, что танана очень рано были вовлечены в торговлю с русскими торговыми постами, если не непосредственно, то через другие племена.

Вовлечение в европейскую меховую торговлю кучинов - самого восточного из атапаскских племен Аляски - началось через индейцев кри, доходивших в своих торговых походах до устья Маккензи и до р. Пил и связывавших кучинов сначала с французскими скупщиками пушнины. Кучины обменивали у кри на европейские товары меха, скупавшиеся ими у племен внутренней Аляски. Позднее посредническую торговлю кучины вели между индейцами и торговыми постами Компании Гудзонова залива - Фортом Доброй Надежды, основанным в 1814 г. в низовье р. Маккензи, и Фортом Макферсон, открытым в 1840 г. на р. Пил.

После основания Форта-Юкон в 1847 г. кучины верховий Юкона и танана низовий р. Танана долгое время играли роль торговых посредников между русским Фортом-Нулато и английским Фортом-Юкон. Один из первых торговцев последнего в середине XIX в. характеризовал кучинов как «исключительно торговый народ, который живет обменом, удовлетворяя свои потребности путем обмена своих запасов бисера, являющегося средством обмена, на меха, у соседних племен, периодически им навещаемых. Они не добывают сами мехов, но являются хорошими охотниками (на мясную дичь.- Ю. А.), весьма хорошо обеспечены пищей, за исключением периодов неблагоприятных условий охоты».

Европейские влияния на кучинов К. Остуд связывал лишь с деятельностью указанных фортов 218. Исследователь, на наш взгляд, недооценивает значение торговых связей кучинов с русскими скупщиками пушнины. Живя в пределах Русской Америки, они, несомненно, были втянуты в орбиту торговой деятельности Российско-Американской компании. Правда, К. Осгуд допускает, что русские доходили до мест обитания кучинов во второй четверти XIX в., но высказывает предположение, что влияние их на индейцев было слабым. Однако тот факт, что еще в 1930-х годах он отмечал среди кучинов знание, хотя и «минимальное», русского языка, говорит о значительности связей между русскими и кучинами.

Но еще до прямых или косвенных связей с русскими кучины вели довольно интенсивный обмен с индейскими племенами к западу от них, а через них - с эскимосами, связывавшими в свою очередь индейцев Аляски с русским рынком.

Об этом обмене, в частности, пишет канадский исследователь кучинов Д. Личман. Отмечая те же вехи проникновения деятелей Компании Гудзонова залива в районы расселения кучинов, он пишет: «Очень вероятно, что торговля велась задолго до этого по р. Поркупайн: индейцы все еще рассказывают о ежегодных торговых экспедициях, в которые отправлялись их вожди по р. Юкон... Главными предметами экспорта были оленьи шкуры и юкола, а импортировали главным образом лодки берестянки и копья... Раковины денталиум имели значение денежного средства, и богатые индейцы имели их в больших количествах» .

Интересные материалы об этой торговле содержатся в работах К. Маклеллан и Р. Слободина.

Имущественное неравенство

Неизбежным следствием развития обмена было появление в индейских обществах частных богатств и социального неравенства, сведения о котором встречаются во всех ранних исторических источниках об этих племенах.

Намечавшиеся еще в доколониальный период в индейском обществе отношения неравенства получили сильнейший толчок для развития на первых этапах европейской меховой торговли, когда выделившиеся в индейском обществе купцы и богачи играли активную роль торговых посредников между европейскими скупщиками пушнины и основной массой индейских охотников-звероловов. Последним они диктовали свои цены и обирали их почти так же, как их самих обирали белые торговцы. Много убедительных материалов о посреднической роли индейских торговцев приведено в книге Л. Загоскина. О наличии неравенства в индейском обществе ярко свидетельствует описание Л. Загоскиным одного бивуака во время его путешествия, когда в зимнюю ночь индеец-торговец по имени Мускуа спал со своей семьей в теплых меховых одеялах, а «бедная старуха и ее дети, мальчики, живущие у этого торговца вроде работников, подходят на ночь к нашему костру».

Заслуживают также внимания сообщения русских источников о рабстве и работорговле атапасков Аляски с тлинкитами. В частности, Ф. П. Врангель писал, что жители р. Медной «калгов (рабов.- Ю. Л.) покупают у кольчан, однако их не приносят в жертву умершим старшинам, как это делают кольчане и колоши». О рабстве у кучинов писал в середине XIX в. служащий Форта-Юкон С. Джонс, сообщая, что у них «практикуется рабство... Любой бедняк, не имеющий друзей, превращается в раба». По данным же К. Осгуда, в рабство обращали лишь военнопленных из соседних индейских племен, но по истечении одного-двух лет рабу разрешалось жениться на свободной, он становился свободным и на его детях не оставалось пятна рабства. Эти данные характеризуют институт рабства кучинов в его зачаточном состоянии. Возможно, что возникновение его стимулировала торговля с индейцами северо-западного побережья Северной Америки, у которых существовало наследственное рабство. Внутренняя Аляска играла, по-видимому, роль источника рабов.

Начальный период торговых связей атапасков с европейскими скупщиками пушнины характеризуется развитием практики накопления значительных натуральных сокровищ, которые состояли из раковин абелон и денталиум, снизок вампум, а позднее - из стеклянного бисера, мехов, кож, меховых и кожаных изделий и европейских товаров. О размерах этих сокровищ можно судить по сообщениям Л. Загоскина, писавшего, например, что в жилище одного из посещенных им торговцев из племени койюконов он насчитал 155 саженей нанизанного на шнурок бисера вампум, за которые индеец надеялся получить 155 бобров первого сорта. «Полагая все свое богатство в бисере и цуклях,- писал Л. Загоскин,- ттынаец фунтов 10 этих драгоценностей вешает на себя через одно плечо и связывает в виде шарфа; таким образом, на богаче, считая обвивку косы и все украшения на платье и оружии, бывает бисеру и цуколь бобров на 150 или с лишком на 1000 рублей серебром». У. Хардисти, говоря о раздельной собственности мужа и жены, сообщал о богатствах кучинов, состоявших из снизок бисера, которые они хранили в лавке компании, как в банке. Он писал также, что бисер мужа - «это семейное богатство, капитал, который можно использовать лишь в торговле и для оплаты шаманов...».

Таким образом, снизки бисера и раковины к середине XIX в. играли роль всеобщего эквивалента у атапасков внутренней Аляски и составляли их натуральные богатства. Однако уже Загоскин отмечал, что у торговых низовых койюконов бисер использовался лишь для обмена с верховыми племенами, у которых они выменивали за него меха. Свои же богатства они накапливали в виде мехов и вымениваемых у эскимосов чукотских оленьих кож и одежды из них.

У индейцев., как подметил Л. Загоскин, появилась уже страсть к собиранию сокровищ. «Не будучи разборчивы в средствах обогащения,- писал он о низовых койюконах,- то, чего не имеют возможности вышаманить или выторговать, берут насильственно или платя по произвольной цене». Индейские богачи изобретали меры защиты сокровищ от посягательств общинников. Как пишет Р. Маккеннан, у верховых танана «вещи, предназначенные к раздаче и сложенные в амбар, считались священными; семья скорее будет голодать, чем возьмет что-нибудь из запасов, отложенных для потлача. Аналогичную практику описывает К. Осгуд у ингаликов, у которых также сооружались амбарчики для хранения мехов, считавшиеся священными. Такой амбарчик наследовался или покупался. Его приобретение делало нового хозяина и владельцем специального амулета, дающего право на исполнение магической песни. Амулет хранился внутри амбарчика, и индейцы верили, что его магические свойства обеспечивали успех владельцу в приобретении мехов. Индейцы верили, что даже приближение к такому амбарчику постороннего человека грозило ему слепотой.

В этом проявлялось зарождение практики освящения прав частной собственности. Наряду с широко распространенным еще правом каждого индейца в случае голода воспользоваться запасами пищи из продуктового амбарчика другого, хранилища частных сокровищ объявлялись уже неприкосновенными.

Наряду с движимым богатством начала складываться уже собственность на угодья. Как устанавливает Р. Маккеннан, загоны на оленей карибу, хотя и сооружались коллективно, «иногда считались собственностью отдельного человека. Собственность на столь важное средство производства,- пишет он,- укрепляла единство богатства с властью и престижем, характеризовавшими вождей всей внутренней Аляски... Вождь был богачом... Благодаря своему богатству вождь с помощью своих сородичей мог устраивать впечатляющие «потлачи» и тем самым возвышать свой престиж». Щедрость и забота об общем благе наряду с незаурядными способностями в хозяйственных занятиях, торговле и красноречии были важнейшими качествами атапаскских вождей. Статуса вождя, по мнению Р. Маккеннана, мог добиться каждый способный к накоплению сокровищ индеец, хотя он же отмечает случаи наследования звания сыном или племянником (сыном сестры) . Р. Слободин пишет о наследственных вождях кучинов.

Вождями оба автора называют лидеров географических подразделений или локальных общин того или иного племени.

Потлач. 

Все приведенные данные говорят о том, что общество атапасков ко времени открытия Аляски находилось на том этапе развития отношений частной собственности, когда возникают институты перераспределения частных богатств, аналогичные потлачу индейцев северо-западного побережья. Эти институты публичного показа и раздачи частных сокровищ были наиболее ярким проявлением противоречий между возникающими отношениями частной собственности и вытесняемыми ими древними формами общественного присвоения. По данным Р. Маккеннана, потлач был характерен для всех групп атапасков Аляски, кроме чандаларов.

Первое описание потлача у танайна, относящееся к началу XIX в., содержится в записках К. Хлебникова: «По наступлении осени,- писал он,- начинаются у них игры, на кои созывают столько соседей, сколько могут прокормить своими запасами. Во все продолжение праздника объедаются неимоверно, пляшут и шаманят, по окончании «грушки хозяин дома выносит все свои вещи и, смотря по состоянию, дарит гостей целыми шкурами оленин, ровдуг или шитыми парками. Если он не богат, то режет шкуру на четыре части, обдаривает всех поровну; даже самый бедный обязан, разрезав в мелкие лоскутья, сделать всем подарки. После сего обряда гости, отблагодарив хозяина, который становится гостем, таким образом продолжают угощаться до тех пор, пока истребят все запасы провизии».

К этому же времени относится описание танайнского потлача Ф. П. Врангелем, в котором, однако, отмечены дополнительные, весьма существенные стороны этого института. Врангель впервые отмечает связь потлача с погребальными обрядами, что отмечалось впоследствии исследователями XX в. у всех атапасков Аляски. «Ближайший родственник покойного,- писал Ф. П. Врангель,- старается в течение всего года или больше добывать сколько ему возможно оленьих шкур, ровдуг, звериных кож и тогда празднуют поминки о покойнике - делают игрушку. Он созывает «своих» и «приятелей», которые сохраняли кости (умершего.- Ю. А.), угощает «приятелей» до пресыщения, отдаривает их за прежние приношения и за труды погребения, расточая свое имущество, в чем ставят величайшую славу и стараются превзойти друг друга. Кто в состоянии при игрушках расточительностью наиболее удивить иноземцев своих, тот пользуется наибольшим уважением в своем жиле и в целом поколении; прочие внимают его советам и ни в чем не прекословят ему. Таково начало тойонства». В этом описании потлача танайна отмечены все характерные особенности института: его межфратриальный характер и его роль как способа закрепления имущественного неравенства. В исследовании Л. Загоскина содержатся сведения о потлаче койюконов и ингаликов. В нем указаны поводы к потлачу, из которых в качестве главного выделяется обряд поминок, перечислен ассортимент раздаваемых вещей. Л. Загоскин точно подметил и социальное значение потлача: «Получая прибытки, они все честолюбие свое заключают в раздаче собранного на празднествах в честь умерших».

О существовании потлача у кучинов первые сведения были сообщены служащими Компании Гудзонова залива в середине прошлого столетия (У. Хардисти, С. Джонс, У. Киркбай, А. Муррей). С описаниями атапаскского потлача мы встречаемся и на страницах монографических исследований этих племен в XX в. этнографами Канады и США (Дж. Жетте, К- Осгуда, Р. Маккеннана, Р. Слободина, Дж. Хонигмана, К. Макклеллан, Д. Личмана и др.). Говоря о потлаче верховых танана, Р. Маккеннан сообщает, что ценность раздаваемых на потлачах богатств достигала очень часто 2 тысяч американских долларов, иногда 15-20 тысяч долларов, что свидетельствовало о сравнительно значительном объеме индейских богатств, которые накапливались несмотря на мизерность цен, получаемых индейцами за добываемую ими пушнину. Характерна стойкость этого института: У. Лойенс наблюдал и описал его у койкжонов в 1962 г. Правда, У. Лойенс, описывая потлач койкжонов в 1962 г., уже не видит в нем института межфратриальных или межродовых связей. Это, несомненно, является следствием полного распада родовых норм у низовых койкжонов и ингаликов.

Сообщения же У. Лойенса, что погребали умершего «неродственники» и потлач поминок был способом их отплаты, что устроителю потлача помогали его ближайшие «родственники», как будто рисуют потлач как семейный институт. Однако свидетельство автора, что подарки даются прежде всего гробовщикам, затем жителям других селений и лишь некоторым жителям своего селения, указывает на то, что понятие «неродственники» довольно специфично и охватывает главным образом жителей других селений.

Само деление участников потлача на «родственников» и «неродственников» может служить указанием на древнее дуальнородовое деление, вследствие которого и у танайна времен Врангеля участники потлача делились на «своих» и «приятелей». У тлинкитов, например, «своими» считались члены своей фратрии, а «неродственниками» - члены другой фратрии. По-видимому, и у низовых койюконов и ингаликов это деление находится в состоянии такого забвения, что члены другой фратрии относятся просто к «неродственникам». Однако несомненно, что древние основы их потлача такие же, как и у других групп атапасков Аляски.

Помимо указанных особенностей исследователи устанавливают в атапаскском потлаче интересный факт приурочивания его ко времени зимнего солнцестояния и наличия в нем черт оргаистического празднества. Эти явления говорили о том, что потлачи приурочивались некогда к обрядам какого-то древнего пласта в религиозной жизни атапасков.

В описании патлача аляскинских атапасков исследователи отмечают еще одну характерную особенность этого института у низовых койюконов и ингаликов, а также танайна: он устраивался в середине прошлого века в мужских домах «кажимах», тогда как у других групп - кучинов, танана, верховых койюконов - для этого перед деревней специально огораживалась забором из кольев квадратная площадка с костром посередине. У последних и сама площадка и потлач поминок обозначались одним термином «нутсиль». В связи с этим встает вопрос о том, что было более древним местом празднества? Р. Маккеннан, например, пишет, что у верховых танана ранее сооружался специальный дом для потлача, а огораживать квадратную площадку стали позже. Дж. Жетте, наоборот, отмечает, что верховые койюконы оставляли в его время практику устройства празднества в огороженной площадке и переносили его в дома.

О бытовании потлача у атапасков бассейна р. Маккензи свидетельствует ряд указаний авторов. Например, Дж. Хелм сообщает, что в ранний период меховой торговли влияние вождей определялось количеством накопленных ими товаров для раздачи.

Отсутствие описаний потлача атапасков бассейна Маккензи объясняется, по-видимому, тем, что ко времени проникновения в районы их обитания первых исследователей, он носил у них уже крайне редуцированные формы.

Попав в орбиту колониальной эксплуатации меховыми компаниями Европы значительно раньше аляскинских атапасков, они прошли уже этап временного обогащения, который был характерен для всех индейских племен в первый период их торговых связей с европейскими купцами. Ко времени появления первых сведений о них атапаски Маккензи уже стояли на ступени страшного обнищания, что было следствием ограбления их скупщиками пушнины, превратившими их по существу в жестоко эксплуатируемые кадры рабочих по добыче мягкого золота. В руках атапасков Маккензи уже не могли скапливаться значительные богатства, ибо их средства к существованию были низведены до минимума. Но идея потлача, связанная с утверждением личного престижа путем раздачи подарков, состоящих из предметов торговли, сохранялась. Она проявлялась здесь своеобразно. Судя по материалам путешественника середины XIX в. Дж. Ричардсона, Компания Гудзонова залива с целью стимулирования промысла пушного зверя называла лучших охотников «вождями», выдавала им красные мундиры как знак их звания и одаривала их. Но влияние таких «вождей» на соплеменников определялось щедростью, с которой они раздавали полученные от компании дары.

Мы уже не раз говорили о диалектической сущности института потлача, одновременно как бы перераспределявшего частные богатства по принципу коллективизма и в то же время закреплявшего социальное неравенство в индейском обществе. Диалектическая его сущность проявлялась также в том, что закрепляя социальное неравенство по своей сущности, формально он носил характер института, связанного как бы с дуально-родовым делением его участников и как бы проводившего в-жизнь нормы родового общества. Потлач в какой-то мере способствовал консервации некоторых формальных черт древнего родового устройства индейцев. По мнению К. Маклеллан и: Р. Слободина, потлач поддерживал родовое самосознание индейцев.

Однако нельзя забывать, что одновременно он подрывал самые основы родового общества, освящая имущественное неравенство и подчеркивая отличие богача от бедного. Противо речивая сущность потлача заключалась именно в этом, будь то у атапасков, алгонкинов, дакотов или тлинкитов; она отражала противоречивость переходной эпохи от доклассового общества к классовому.

Общераспространенность института потлача является одним из важнейших свидетельств ошибочности попыток изображения северных атапасков XVIII-XIX вв. в качестве первобытных охотников-собирателей.

По мере распространения европейской меховой торговли и проникновения белых скупщиков пушнины в глубинные районы расселения индейцев роль индейских вождей и богачей как торговых посредников падала. Поэтому они организовывали сопротивление проникновению скупщиков пушнины в глубь Аляски и ими были инспирированы убийства русских исследователей, поднимавшихся по р. Медной. Не случайно Л. Загоскин во время своего знаменитого путешествия всемерно подчеркивал при встречах с индейцами, что его путешествие носит чисто исследовательский характер и не преследует никаких торговых целей.

Установление прямых связей европейских скупщиков пушнины с охотниками-звероловами через открывавшиеся на протяжении всего XIX в. торговые посты и форты по всему северу Канады и на Аляске лишило индейскую верхушку нетрудовых доходов. В результате произошла известного рода социальная нивелировка индейцев, все они подверглись одинаковой степени неограниченной эксплуатации торговым капиталом, приведшей их к страшному обнищанию, мрачные картины которого описаны в литературе об американском Севере XIX-XX вв.

Об этой социальной нивелировке пишет и К. Осгуд, характеризуя современное положение кучинов: «Старая классовая система, основанная главным образом на богатстве, распалась, хотя можно было ожидать продолжения ее существования вследствие ее кажущегося сходства с типом новой культуры (т. е. капитализмом.- Ю. А.). Это произошло, вероятно, главным образом вследствие перераспределения статусов и богатств в условиях новой экономической системы».

Подводя итог глубоким социальным изменениям в жизни кучинов за последние 75-100 лет, Осгуд пишет: «Объективно изменения настолько велики, что случайный посетитель возможно не узнает в современном кучине культурного наследника тех обычаев, которые описаны (в монографии - Ю. А.). Происходят изменения в населении; растет число людей смешанной крови... которые кажутся более приспособленными к жизни в современных условиях... Развивается индивидуализм («тенденция от общинной деятельности к индивидуализму») с сопровождающим его изменением старого отношения к общине, домашней группе, семье».

Пережитки материнскородового строя. 

Если учесть свидетельства о развитости обмена в обществе атапасков, о наличии у них потлача как средства обособления богатых индейцев от бедных, о существовании элементов рабства, то необоснованными представляются высказывания Дж. Мордока, Э. Сервиса, Дж. Стюарда о крайнем примитивизме, рудиментарности социального устройства северных атапасков.

В исследованиях представителей «исторической» школы в американской этнографии особенности социальной жизни, сложившиеся у северных атапасков к началу XX в., экстраполировались в глубь веков как черты примитивизма. В качестве основной и исходной социальной единицы в обществе атапасков изображалась отдельная семья. Бесспорно, что к концу XIX : началу XX в. малая семья действительно была уже основной социальной единицей, сложившейся в условиях мелкотоварного хозяйства северных звероловов, развивавшегося как часть капиталистической экономической системы. В позднейших работах таких видных атапасковедов, как Р. Маккеннан, Д. Личман, Е. Хозлей, Р. Слободин, К. Маклеллан, устанавливается сравнительно недавнее выделение малой семьи, обусловленное развитием меховой торговли и деятельностью торговых постов. Вследствие развития товарного промысла пушнины «экономическая жизнь аборигенов,- по словам Р. Маккеннана,- все более сосредоточивалась на индивидуализированной деятельности малой семьи, заменившей коллективизм в деятельности прежних локальных общин с их сетью родственных взаимосвязей». Большинство атапасковедов признают сейчас изначальность коллективизма в производстве и распределении.

Но вопрос о том, что представляли собой древние социальные единицы - носительницы начал коллективизма, остается пока предметом дискуссий.

В историко-этнографических исследованиях северных атапасков собраны убедительные материалы, свидетельствующие о бытовании у них еще в XIX в. бесспорных следов материнско-родовой организации.

Но в американской этнографии долгое время господствовала теория, связывавшая существование материнскородовой: организации с земледелием, наличие же наиболее бесспорных ее следов у западных атапасков пытались объяснить заимствованием у соседей атапасков Аляски - племен северо-западного побережья Северной Америки. Диффузию материнскородовых институтов связывали с активным обменом между этими племенами и практикой межплеменных браков.

Эта теория диффузии материнскородовой организации от тлинкитов и цимшиян к атапаскам Аляски имеет уже длинную историю. Впервые она была сформулирована Дж. Суантоном в 1905 г. в его первой статье, направленной против учения а роде Л. Г. Моргана. Затем она стала повторяться как в общих теоретических исследованиях по этнографии, так и в конкретных монографиях американских этнографов.

Эта же теория заимствования повторяется и в теоретическом труде по истории первобытности Э. Сервиса. Последний приписывает всем северным атапаскам изначалыюсть патрило калькой общины как основной социальной единицы, которая позднее якобы подверглась воздействию матрилинейных племен северо-западного побережья. Однако накопленные сейчас материалы позволили Дж. Мэрдоку, Р. Маккеннану, К. Маклелану, В. Гарфилдь прийти к выводу, что материнскородовая организация является древней и всеобщей формой социального устройства всех северных атапасков.

По словам Дж. Мэрдока, «предки на-дене вступили в Новый Свет с остатками древней матрилинейной организации, которые были утрачены теми, кто мигрировал на восток, и сохранены оставшимися на западе...»

Говоря об «остатках» матрилинейной организации, Дж. Мэрдок имеет в виду матрилинейность счета происхождения, матрилокальность браков и экзогамность родовых групп, широка распространенных среди атапасков еще в начале XX в. Но вряд ли можно согласиться с его мнением, что уже из Старого Света атапаски пришли лишь с остатками материнскородовой организации. Стойкость институтов родового строя даже в условиях развивающегося активного обмена позволяет предположить, что период расцвета материнскородовой организации атапаски переживали уже в Новом Свете.

Основываясь на сведениях о различной степени сохранения родовых пережитков у различных атапаскских групп Севера в XIX-XX вв., Дж.Мэрдок делит их на три группы: 1) атапасков, внутренней Аляски - к западу от р. Маккензи до среднего течения Юкона и Кускоквима; 2) атапасков низовий рек Юкона и Кускоквима; 3) атапасков бассейна р. Маккензи.

У атапасков внутренней Аляски следы материнскородового устройства оказались наиболее живучими. Первые сведения о них были записаны в начале XIX в. у танайна (кенайцев) Ф. П. Врангелем, который сообщал о делении танайна на две экзогамные фратрии, из которых одна состояла из шести, другая - из пяти родов, о матрилинейности и авункулате.. Изучавший это же племя в 1930-е годы К. Осгуд установил наличие у них матрилинейности, матрилокальности и кросс-кузен-ных браков. Согласно сведениям, собранным Р. Маккеннаном в 1929-1930 гг., у индейцев р. Танана также сохранилось представление об их прежнем делении на две матрилинейные экзогамные фратрии. У информаторов исследователя сохранялось еще смутное представление о связи фратриальных названий «тцион» и «нэльтцин» с волком и вороном. Жива была еще память о том, что каждая фратрия объединяла по нескольку родов с названиями по животным. «Помимо связи с волком,- пишет Р. Маккеннан,- фратрия тцион, говорят, включала кланы морской чайки, карибу, медведя, а (фратрия нэльтцин включала кланы лебедя, бобра, ворона... Кроме того, в устье Небесны обитал род Куницы (Нису), который, по-видимому, раньше функционировал в качестве третьей фратрии, но теперь его члены считают себя подразделением фратрии нэльтцин». По словам индейцев, когда род Куницы был самостоятельной фратрией, он был «почти кузеном им всем».

Но уже во время полевых исследований К. Осгуда и Р. Маккеннана в 1930 г. родовая принадлежность не совсем отчетливо представлялась, и «молодежь,- как пишет Маккеннан,- предпочитает относить себя просто к фратрии тцион или нэльтцин». Очень возможно, что наряду с отмиранием родового деления сознание фратриальной принадлежности в какой-то мере консервировалось в связи с межфратриальным характером потлача.

Р. Маккеннан устанавливает также практику симметричных кросс-кузенных браков у танана. Благодаря этой практике родственники по крови были в то же время и свояками. Это нашло свое отражение и в терминологии родства. У танана, как показывают материалы Маккеннана, брат матери и отец жены обозначались одним термином «аэ»; сестра отца и мать жены также обозначались одним термином «тон», совпадавшим с термином бабушка; сын сестры отца, сын брата матери и муж сестры обозначались одним термином «кла», этим же термином танана называл и своего партнера; дочь сестры отца, дочь брата матери - «уде», она же и возможная жена.

О родовой организации кучинов, наиболее многочисленного племени и самого восточного из западной группы северных атапасков, ранние сведения относятся к середине XIX в. Это сообщения деятелей Компании Гудзонова залива в Форте-Юкон А. Мюррея, С. Джонса, У. Хардисти, У. Киркбая. Все они свидетельствуют о матрилинейности происхождения у кучинов и делении их на три рода («касты»).

Говоря о делении жучинов на «три касты», или на «три класса», эти авторы отмечают их экзогамность и 'матрилинейность. В то же время их сообщения о том, что «за последние годы эти правила не соблюдаются столь строго, как раньше...», говорили о том, что уже в середине прошлого столетия шел быстрый процесс отмирания родовых норм, и это (было вполне закономерным явлением в связи с развитием торговой деятельности кучинов к тому времени.

Исследованию кучинов XX в. посвящена специальная работа К. Осгуда. B пей он ставит цель реконструировать аборигенный образ жизни индейцев «непосредственно перед установлением постоянных контактов с европейцами». Несомненно, сделать это на основании полевых исследований автора в начале 1930-х годов было чрезвычайно трудно, и неизбежной, на наш взгляд, была не всегда оправданная архаизация относительно современных явлений. По данным Осгуда, в 1930-е годы роды кучинов были «экзогамными лишь теоретически, фактически же браки внутри кланов были часты». «От клановой системы,- пишет он,- не осталось ничего... Молодежь даже не знает своих родовых названий».

Д. Личман, изучавший кучинов в 1946 г., также писал, что индейцы начинают забывать свою родовую принадлежность, и родовая экзогамия была нарушена. К. Осгуд и Д. Личман отмечают, что отживанию старых норм в большой степени способствует наличие в индейских селениях метисного населения.

Большой интерес представляют сообщения авторов о трехродовой или трехфратриальной системе у этой группы западных атапасков. Хотя Р. Маккеннан в тенденции к делению на три части и видит древнюю черту социальной жизни аляскинских атапасков, однако он отмечает, что определенные указания на ее существование имеются лишь в отношении кучинов, танана и койюконов Юкона .

Сведения У. Хардисти, С. Джонса, У. Киркбая о делении кучинов на три матрилинейных, экзогамных «класса» или «касты», были дополнены полевыми исследованиями этнографов США и Канады среди кучинов, танана и койюконов. Названия этих родов или фратрий совпадали у всех племен. В то же время материалы этнографов говорили об изначалъности дуальнородового деления и о более позднем появлении третьего рода или фратрии. Относительно возникновения третьей фратрии информаторы исследователей высказывали самые разные предположения. Одни утверждали, что третья фратрия возникла как следствие нарушения экзогамности двух первоначальных фратрий, другие отрицали эту гипотезу. Но все признавали, что третья фратрия или род, носившая одно и то же название у всех племен, занимала промежуточное положение между двумя первоначальными фратриями и, по словам индейца танана, была «почти кузеном им обеим». Однако, приводя эти высказывания информаторов, исследователи, к сожалению, не поставили вопроса о сущности трехродовой или трехфратриальной системы атапасков и не опубликовали каких-либо дополнительных материалов о ней.

Думается, что для понимания атапаскской трехродовой системы полезно было бы привлечь сравнительный материал, например материалы Л. Я. Штернберга, рисующие аналогичную трехродовую систему у гиляков. Они убеждают нас, во-первых, в том, что у гиляков, как и у атапасков Аляски, трехродовой системе предшествовала дуальнородовая организация. Во-вторых, Л. Я. Штернберг убедительно показал, что трехродовая система возникает вместе с превращением двухстороннего симметричного кросс-кузенного брака, связанного с дуальнородовым делением, в односторонний кросс-кузенный брак, при котором сын сестры женится на дочери брата, но брак сына брата на дочери сестры уже запрещен. При трехродовой системе третий род, действительно, занимает промежуточное положение между двумя другими родами, о чем говорят и индейцы, ибо женщины его вступают в брак с мужчинами второго рода, а мужчины женятся на женщинах третьего рода. Поскольку браки кросс-кузенны, то, естественно, что каждый род действительно был «почти кузеном двух других». Отмеченная Л. Я. Штернбергом связь трехродовой системы с односторонним кросс-кузенным браком, как нам представляется, может пролить свет и на эволюцию трехродовой системы у атапасков. Сравнительные материалы говорят также о связи между развитием ограничений в практике кросс-кузенных браков и развитием отношений собственности и форм наследования.

В общем же сведения ученых о матрилинейнородовой организации даже у этой группы западных атапасков, которых выделяли как наиболее сохранивших черты родовой организации, рисуют довольно яркую картину ее распадного состояния.

Об этом говорили прежде всего делокализованный характер родов, утративших уже свое значение экономического единства, нарушения их экзогамности, неустойчивость практики брачного поселения - то патрилокального, то матрилокального или авункулокального, то неолокального, хотя всюду первоначально матрилокального.

Выделив ингаликов Кускоквима и низовых койюконов в особую группу, Дж. Мэрдок характеризует их социальное устройство как аналогичное эскимосскому, корякскому и чукотскому. Характерными чертами его, по мнению исследователя, являются следующие: «Индивидуальная семья является самой устойчивой социальной единицей; хотя полигамия не запрещена, но преобладает моногамия; локализованные общины и встречающиеся изредка сложные (большие.- Ю. А.) семьи отличаются неустойчивостью состава; семья то патрилокальная, то матрилокальная, то неолокальная. В связи с отсутствием определенности брачного поселения, которая благоприятствовала бы однолинейности, сохранялся билатеральный счет происхождения.

Тип терминологии родства сходен с нашим (т. е. американским -Ю. А.), он-то и дал название «эскимосской системы» одному из главных типов билатеральных систем». По мнению Дж. Мэрдока, в Америку эта система была привнесена эскимосами из Сибири и сохранена ими до наших дней; у них-то ее и заимствовали якобы ингалики и койюконы, совершенно утратив свою материнскородовую организацию.

Но, ставя так вопрос об эскимосизации этой группы атапасков, Дж. Мэрдок фактически отступает от своего же, верного положения, высказанного им еще в 1949 г., что «социальные системы не подлежат заимствованиям. И когда имеют место сходства в обществах ограниченной области, то, как показывает анализ, -писал он,- они являются скорее следствием раскола и миграций или независимого приспособления к сходным условиям, чем диффузии в обычном ее 'понимании». Действительно, на Аляске можно наблюдать оба эти процесса: сходства в социальной организации различных атапаскских групп, несомненно, говорят о том, что некогда они представляли собой этническое единство, может быть, одно племя, позднее расколовшееся на отдельные родо-племенные группы, расселившиеся по всей Аляске и Севериой Канаде до Гудзонова залива. Сходства же в социальных институтах ингаликов и низовых койюконов с соседними эскимосами могут быть объяснены лишь как следствие «приспособления к сходным условиям». У тех и у других первобытный коммунизм и материнскородовые институты очень рано подверглись разлагающему влиянию развивающегося обмена и роста товарности их хозяйства. (Койюконов и ингаликов Л. Загоскин характеризовал как исключительно «торговые племена», скупавшие меха у племен, живших внутри Аляски, и перепродававшие их эскимосам. О койюконах, в частности, он писал, что, «проживая на путях сообщения Квихпака (Юкона - Ю. А.) с приморьем, они занимаются почти исключительно перекупкою промыслов у туземцев, по рекам Юннака (Койкжук) и Иттеге». Торговля с эскимосами обеспечивала их пищей и одеждой .

Убедительные материалы приведены в работе Л. Загоскина об имущественной дифференциации у этих торговых племен, о выделении у них «главнейших торговцев», которые эксплуатировали и верховых индейцев и своих соплеменников-бедняков.

В начале 1830-х годов район расселения ингаликов и койюконов от низовий Юкона и до устья р. Танана и бассейн Кускоквима был в значительной мере охвачен торговой деятельностью русских торговых постов и одиночек, о чем свидетельствуют и материалы путешествия Л. Загоскина.

Именно в отношении этих групп ингаликов и койюконов можно прежде всего сказать, что вследствие развития обмена уже к появлению европейцев на побережье у индейцев складывались новые типы межплеменных и внутриплеменных отношений.

Подчеркиваемая авторами билатеральность низовых койюконов и ингаликов говорила, несомненно, о распаде рода и переходном состоянии счета происхождения от матрилинейного к патрилинейному, что было следствием развития отношений собственности.

Однако целый ряд устанавливаемых этнографами явлений в социальной жизни этих племен, бесспорно, говорит о существовании у них в прошлом материнского рода. Прежде всего само положение Дж. Мэрдока о том, что атапаски вступили в Новый Свет с матрилинейной родовой организацией, говорит об этом.

К. Осгуд еще в 1930-е годы устанавливает существование у ингаликов практики начальной матрилокальности, сменявшейся затем каким-то периодом патрилокальности, а затем молодожены строили свое жилище, но «очень часто в селении жены».

Интересные материалы о пережитках материнскородовой организации у верховых койюконов оставил миссионер Жетт, проживший среди них около 10 лет в начале ХХ в. Он также делил койюконов на низовых, живших по р. Юкон ниже Нулато, и верховых — выше Нулато, но родовые деления устанавливал лишь у последних.

Пережиточным явлением былой материнскородовой организации ингаликов и койюконов были, несомненно, их мужские общинные дома, вошедшие в этнографическую литературу под названием «кажим», данным им впервые русскими авторами.

Наиболее раннее описание мужских домов дано А. Глазуновым, а затем Л. Загоскиным у ингаликов низовий Юкона и прилегающих частей рек Инноко и Кускоквима. Позднее о них писал К. Осгуд. Все авторы характеризуют кажим как центр мужской жизни зимой. Здесь они собирались почти каждый день, парились, занимались ремеслами, ели. Вечерами матери и жены приносили сюда мужчинам пищу. Женатые мужчины на ночь уходили в дома жен. Молодежь же переселялась в кажим из домов матерей, где проводила ночь, а есть неженатые мужчины ходили в дом матери. Кажим был в то же время местом советов старейшин, шаманских действий и различного рода празднеств и обрядов. Обычные жилища считались собственностью женщин. Кажимы использовались позднее как место торговых сделок, а миссионеры использовали их для проповедей и крещения индейцев. Несомненным указанием на прежнее родовое устройство ингаликов и койюконов служит и наличие у них потлача.

Неубедительны в свете современных исследований советских этнографов ссылки Дж. Мэрдока на сибирских палеоазиатов. Свои суждения о безродовом пути их развития он, видимо, основывает на выводах В. Г. Богораза в его работе о чукчах.Новые же исследования в области истории общественной жизни народов Крайнего Севера Сибири, в которых взгляды В. Г. Богораза подвергаются обоснованной критике, остались вне поля зрения американского ученого. Между тем в этих исследованиях убедительно показано, что особенности социального устройства палеоазиатов, интерпретировавшиеся В. Г. Богоразом и вслед за ним Дж. Мэрдоком как изначально типичные для этих народов, являются следствием «приспособления» к сравнительно новым историческим условиям жизни — переселением в северные широты, переходом к оленеводству.

И. С. Вдовин еще в 1948 г. писал в одной из своих работ, посвященных общественному строю чукчей, что «по всем данным пределом родовой организации чукчей был материнский род, в период которого чукчи попали в северные широты, где основой их хозяйственно-материальной жизни стали охота и оленеводство — занятия мужчин, что и послужило основанием, с одной стороны, для распада материнского рода, а с другой - для становления патриархальной семьи. Все эти процессы разложения рода у чукчей происходили задолго до прихода русских». Анализу пережиточных явлений древнего родового устройства у коряков посвящены работы П. И. Борисковского, К. Бауэрмана, В. В. Антроповой.

Исследованиями Г. А. Меновщикова, Д. А. Сергеева, Л. А. Файнберга устанавливаются следы родового устройства у азиатских и американских эскимосов. В работах А. Гэйнриха, Д. Дамаса и др. убедительно показано, что у эскимосов Америки гавайскому типу терминологии родства предшествует система родства ирокезская или кроу, связь которых с материнскородовой организацией ни у кого из исследователей не вызывает сомнения. Все эти данные говорят о необоснованности попыток приписать северным палеоазиатам безродовой путь развития, изначальность патриархальных норм, малой семьи и гавайского типа родства и видеть в них источник древней диффузии этих черт в Новый Свет.

Атапаски бассейна р. Маккензи, как отмечает Дж. Мэрдок, давно утратили материнскородовую организацию. Он описывает их социальное устройство как билатеральную систему гавайского типа. О гавайском типе социальной организации этой группы атапасков, по мнению Мэрдока, свидетельствовала их система кузенной терминологии родства, характерной особенностью которой якобы было обозначение одним термином параллельных и кросс-кузенов и отнесение их к группе братьев и сестер. Об этом как будто говорили материалы по терминологии родства этих групп атапасков Л. Г. Моргана (1871 г.), Л. Спира (1925 г.), Дж. Хонигмана (1946 г.). На основе сравнительного лингвистического анализа терминов родства всех атапасков, как северных, так и южных, известный американский языковед Г. Хойжер пришел к выводу, что гавайская система была характерной вообще для протоатапасков. Однако в работе языковеда Д. Хаймса и этнографа Г. Драйвера эта гипотеза оспаривается.

Исследования Дж. Хелм также опровергают это устоявшееся было в науке положение. Прожив более года в одном из лесных селений невольников, исследовательница установила наличие у них специального термина для кросс-кузенов наряду с терминологическим объединением параллельных кузенов с братьями и сестрами.

Затем она установила, что и чипевайи, и «зайцы» также терминологически отличают кросс-кузенов от параллельных кузенов. Дж. Хелм устанавливает далее общераспространенность в терминологии родства атапасков бассейна р. Маккензи принципа обозначения одним термином сестры отца, жены брата матери и тещи; мужа сестры отца, брата матери и тестя; она пишет о тенденции к обозначению «женщиной детей брата, а мужчиной детей сестры терминами зять и невестка». Дж. Хелм относит терминологию родства атапаскских племен Арктики к ирокезскому типу. Эти открытия Дж. Хелм имеют огромное значение для понимания прошлой социальной жизни атапасков. Они прежде всего убедительно говорят о практике двусторонних (симметричных) кросс-кузенных браков, выступающей в этой терминологии родства как бы в форме «обмена сестрами», фактически же говорившей о прежнем дуальнородовом делении атапасков и взаимобрачных связях между двумя экзогамными родами. В то же время эта терминология говорила о той эпохе в истории атапасков, когда отношения кровного родства поглощали отношения свойства, когда последние еще не отдифференцировались от первых, не выделились из них. Выделение терминов свойства происходит позднее, очевидно, как следствие нарушения древнего принципа взаимности брачных связей между двумя определенными родами. Когда фактическим тестем становился уже не брат матери, тогда потребовался и новый термин для обозначения тестя, отличающий его от обозначения брата матери. То же самое можно сказать и в отношении появления терминов «теща», «свекор», «свекровь», «зять», «невестка» как следствия фактического несовпадения этих лиц и их родственников с кровными родственниками. У невольников эта проблема несовпадения разрешалась путем обращения к тестю и теще с терминами «дед» и «бабка».

Об отмирании практики двухсторонних кросс-кузенных браков говорит также появление отдельных терминов для обозначения детей сестры отца и детей брата матери, тогда как раньше ребенок брата матери и ребенок сестры отца назывались одинаково.

Материалы Дж. Хелм показывают, что возникающие термины свойства очень часто являются производными от предшествовавших терминов кровного родства.

О былом дуальнородовом устройстве атапасков Маккензи говорят и сохраняющиеся у них указания на групповой характер их терминов кровного родства. Например, термин «отец» обозначал и братьев отца и мужей сестер матери, так же как термин «мать» обозначал и сестер матери и жен братьев отца. Позднее становление парной, а затем моногамной семьи нашло свое отражение в том, что братья отца и мужья сестер матери стали обозначаться термином «отчим», производным от «отца», - а самый термин «отец» обозначал лишь супруга матери, термин для обозначения матери также закреплялся лишь за нею, а сестры матери и жены братьев отца стали обозначаться терминами «мачеха», производными от термина «мать». Именно этот этап развития терминологии родства зафиксирован Дж. Хелм у невольников.

Эти сведения Хелм вместе с указаниями на матрилокальность в исследованиях многих авторов дают все основания для допущения о существовании у северных атапасков в прошлом материнскородовой организации, распавшейся под евро-канадским влиянием. Во время полевых исследований Дж. Хелм (1956—1958 гг.) существовал лишь обычай временной матрилокальности и то лишь в лесных общинах индейцев. У индейцев же, живущих при торговых постах и в современных тородах канадского Севера, распад древних норм шел значительно быстрее.

Важное значение имеют также сведения Дж. Хелм о практике в прошлом сороральной полигамии, о полиандрии в форме общности одной жены у группы братьев и об общности женбратьев. Ошибку Моргана в классификации системы родства северных атапасков Хелм объясняет недостаточностью сведений у его информатора Р. Кенникота. Мнение же Дж. Хонигмана она считает следствием изучения им терминов родства у наиболее ассимилированных индейцев, оседло живущих при торговом посту в Форте-Нельсон. В заключение своей работы Дж. Хелм справедливо считает возможным допущение, что «ирокезская кузенная терминология, раздвоенно-сливающийся тип терминологии родства и предпочтительный кросс-кузенный брак могли быть общими чертами социальной организации атапасков всего арктического бассейна». Исследовательница признает, что в послеколонизационный период древняя социальная жизнь атапасков под влиянием вымирания от ввезенных европейцами болезней, меховой торговли и деятельности миссионеров претерпела коренные изменения. Именно следствием этих изменений и были те особенности их социальной жизни, которые суммировал Мэрдок.

Соседская община атапасков.

Если учесть все стороны и особенности исторического пути, пройденного северными атапасками на протяжении последних трехсот лет, то станет ясно, что в ХХ в. их общество было далеко не родовым. Распад древних родовых связей был естественным следствием развития новых производственных отношений, основанных на развитии частной собственности и капиталистической эксплуатации индейских звероловов. Имеющиеся сведения рисуют атапаскский род начала МХ в. лишь как делокализованный институт, регулирующий брак. Свое значение экономической единицы род уже уступил семье и соседской общине. На эти социальные формы и обратили прежде всего внимание этнографы США и Канады в своих полевых исследованиях этих племен.

Однако между учеными нет единства по вопросу о структурных принципах общины северных атапасков. Дж. Стюард, например, характеризовал общину северных атапасков как объединение неродственных семей, в работе же Э. Сервиса община северных атапасков (и алгонкинов) трактуется как пример патрилокальной территориальной общины, в которой автор видит древнейшую форму человеческого общежития. Он понимает эту общину как объединение родственных семей на основе патрилокальности. В отличие от Дж. Стюарда, Сервис считает, что индейская община как объединение неродственных семей является следствием колонизации. С последним выводом Э. Сервиса нельзя не согласиться, потому что эта община представляла собой, несомненно, уже соседскую общину на последнем этапе существования самой общины. Связывая эволюцию территориальной общины с развитием обмена, Ф. Энгельс подчеркивал, что чем больше развит обмен, тем «быстрее община идет навстречу своему разложению, превращаясь в деревню мелких собственников-крестьян». Именно в этом направлении шло развитие общины атапасков, так же как и алгонкинов канадского Севера, под влиянием капиталистической меховой торговли. Такого рода деревнями являются современные поселки индейцев около торговых постов, рабочих и военных поселков американского Севера.

Однако в целом концепция Э. Сервиса, так же как и Дж. Стюарда, основана на антиисторической архаизации относительно современных явлений. Это особенно убедительно показали выступления участников двух упоминавшихся совещаний, специально посвященных проверке гипотез Э. Сервиса и Дж. Стюарда о сущности общинной организации у племен охотников и собирателей. Против концепций этих исследователей выступают сейчас этнографы США и Канады, изучающие индейцев Севера Северной Америки. К. Маклеллан и Э. Ликок обоснованно показали, что и у северных атапасков и у северных алгонкинов изначальна не патрилокальность, как утверждают Э. Сервис и Дж. Стюард, а матрилокальность, и что становление патрилокальности связано с развитием товарного пушного промысла.

К. Маклеллан, значительно отходя от антиисторического толкования в американской этнографии территориальной общины как извечно данной социальной единицы, подчеркивает необходимость изучения общины в условиях различных периодов истории атапасков. В этой истории она выделяет три основных периода: протоисторический, раннеисторический и исторический. Первый определяется ею как период, непосредственно предшествовавший открытию европейцами северо-западных берегов Северной Америки, за ним следует раннеисторический период — время первых контактов индейцев с белыми. К. Маклеллан высказывает интересную гипотезу, что в эти два периода индейская община, вероятно, была «воплощением матрилинейной социальной организации», признавая в то же время, что «мы еще не знаем, что представляли собой матрилинейные единицы».

Исследовательница воздерживается от того, чтобы назвать эту социальную единицу родом, ибо, по всей вероятности, уже в период предколониальный родовые связи были в состоянии распада вследствие широких миграций атапасков и охарактеризованного нами выше обмена между различными группами индейцев этого района: между береговыми племенами и внутри-

материковыми, между индейцами и эскимосами. Уже в этотпериод европейские товары, попадавшие на побережье через чукотско-эскимосские торговые связи, занимали значительное место в аборигенной торговле. «В некоторых районах европейские товары настолько вошли уже в обиход индейцев, что создали новые типы межплеменных отношений ко времени первых непосредственных индейско-белых контактов».

Несомненно, эта торговля вызвала также появление новых форм внутриплеменных отношений.

Призыв К. Маклеллан к историзму в изучении индейской общины заслуживает серьезного внимания. К сожалению, до сих пор описания этой общины были довольно отрывочны и статичны. Только за последние годы появились работы, содержащие попытки синхронного и диахронного анализа генеалогического состава этих общин. Но при этом, как правило, или игнорируются экономические отношения внутри общины или о них говорится в самых общих чертах. Большой интерес в этом отношении представляют исследования Дж. Хелм общин атапасков бассейна р. Маккензи. Дж. Хелм признает, что в истории социальной жизни атапасков бассейна р. Маккензи нужно различать три периода: 1) аборигенный, т. е. доколониальный; 2) раннеконтактный, т. е. раннеколониальный и 3) контактно-традиционный, подразумевая под последним период, когда эксплуатация индейцев скупщиками пушнины стала уже исторической традицией. Однако ее исследования посвящены общинам третьего периода.

Дж. Хелм устанавливает два уровня современной социально-территориальной организации атапасков и соответственно этим уровням выделяет два типа общины: «региональную» и «локальную». Судя по устанавливаемым ею признакам этих «общин», «региональная община» — это территориальная соседская община. Она состоит из группы хозяйств, эксплуатирующих разнообразные естественные ресурсы в пределах определенного района. Составляющие общину хозяйства объединяло сознание единства, общности прав на промысловые угодья в пределах их района обитания. Каждая такая община имела определенный хозяйственно-экономический центр тяготения, обычно около богатых рыбой озер или у рыболовных участков рек. В нем временно объединялись составляющие общину хозяйства в сезон путины для совместного лова рыбы и общих празднеств.

Большую же часть года члены атапаскской соседской общины живут небольшими «локальными общинами» или стойбищами. Стойбище, описывается Дж. Хелм как довольно устойчивое объединение родственных семей вокруг ядра, образуемого группой братьев с их супругами, в течение нескольких лет занимающее одно оседлое селение. Максимальное число малых семей, составляющих эту локальную общину, не превышает 12. Общность поселения, его значительная стабильность и ядро родственников отличают, по Хелм, эту общину от региональной.

Анализируя данные о составе стойбищ атапасков бассейна Маккензи, Дж. Хелм убедительно показывает, что структура атапаскского стойбища основывается на связях первичного кровного родства между составляющими ее малыми семьями как единицами общины.

Свои общие выводы Дж. Хелм иллюстрирует на конкретном примере племени тлингчадинов («Собачьи ребра»), которое делилось на пять территориальных соседских общин, носивших названия по занимаемому каждой из них району. Каждая соседская община состояла из нескольких стойбищ. Исследовательница анализирует структуру одного из них - стойбища Мартен Лэйк, прослеживая родственные связи между составляющими его семьями. В 1911 г. это стойбище состояло из 17 семей групп братьев и сестер, объединенных по принципам матрилокальности и патрилокальности. В 1925—1952 гг. в нем обитало уже 23 семьи, связанные между собой узами кровного родства и свойства. В 1959 г. в селении открылась школа, и оно представляет собой теперь индейскую деревню, в которой сохраняются еще некоторые общинные нормы.

Дж. Хелм прослеживает также состав и историю образования стойбища Линкс Пойнт этчаодинов («невольников»). Стойбище было основано в 1910 г. отцом и сыном по прозвищу Минки. Они женились на двух сестрах, с которыми жили их мать, их сестра с тремя сыновьями и двумя дочерьми и их холостой брат, ушедший после женитьбы в общину своей жены. Затем к ним приселился индеец по прозванию Юкон с двумя сыновьями. Женившись на одной из дочерей сестры жен Минков, Юкон установил таким образом с первой большой семьей отношения свойства.

Первоначальный состав общины Линкс Пойнт рисует ее, таким образом, как болыпую матрилокальную семейную общину. Затем в ней появляется основатель другой большой семьи, устанавливающий с первой узы свойства, матрилокально поселяющийся с детьми от первого брака в селении своей жены.

К 1951 г. население Линкс Пойнта состояло из потомков трех сестер, их семей и родственников их супругов. В нем насчитывалось 11 брачных пар, связанных между собой узами кровного родства и свойства; браки были матрилокальными и патрилокальными с преобладанием все же матрилокальности. По существу в 1951 г. это была деревня, состоящая из отдельных семей как самостоятельных экономических единиц. И промысел пушнины, и мясная охота были уже индивидуализированы: хотя иногда практиковалось партнерство в пушном промысле, но шкурки считались собственностью владельца капкана.

Пережитком былого коллективизма была обязанность охотника, убившего крупного зверя (оленя, лося, медведя), делить мясо между всеми жителями селения. Кроме того, в Линкс Пойнте в 1956 г. велось коллективное хозяйство современного типа. Община имела свое моторное судно и баржу, которые использовались в подвозе дров для продажи в Форте-Симпсон, на них отправлялись на осеннюю путину к Большому Невольничьему Озеру. Община имела лошадь, сообща заготовляла для нее фураж, который подвозился к селению на барже. На общем огороде выращивался картофель. Доходы от общинного хозяйства распределялись посемейно. Все эти данные Хелм справедливо приводит в доказательство того, что в лесных индейских поселках общинная жизнь с общинной собственностью на наиболее крупные орудия и средства производства сочеталась с индивидуализмом в промысле пушнины и частным присвоением его продукта семьей как экономической единицей. Сочетание натурального и денежного хозяйства - характерная черта экономики этих селений. «Люди Линкс Пойнта, пишет Хелм, - полностью опутаны нитями денежной экономики. Половина всего пищевого рациона и все другие сферы потребления удовлетворяются покупными товарами». В рыночных отношениях охотник выступает как товаропроизводитель и номинально как товаровладелец, хотя фактически его меха — собственность скупщика пушнины, кредитующего его под весь будущий промысел.

Хелм устанавливает также состав двух стойбищ каучодинов, основанных в 1940-х годах (Малое Чикаго и озеро Кольвилль), которые в сезон пушного промысла 1956—1957 гг. имели сходные черты с общиной Линкс Пойнт 1911 г. Первая состояла из потомков двух сестер, объединяя семьи двух дочерей одной из сестер и семью сына другой сестры. Община же Кольвилль Лейк состояла из семей двух групп: одна состояла из трех братьев, другая - из четырех братьев. Они были связаны между собой узами свойства. Старшее поколение в общине было представлено семьей родителей и материнского деда жены одного из трех братьев. В обеих общинах очевидны смешение патрилокального и матрилокального принципов. Но в то же время община как бы восстанавливала прежнюю матрилокальную большую семейную общину наличием в ней старшего поколения материнских родственников жены одного из мужчин.

Таким образом, полевые материалы Дж. Хелм рисуют соседскую общину атапасков бассейна р. Маккензи как состоящую из стойбищ. В структуре последних преобладают еще родственные связи.

Значительные материалы собраны ею о производственных объединениях (task groups) внутри соседних общин атапасков. Она перечисляет несколько видов производственных объединений, характерных для всех северных атапасков: 1) промысловые партии из двух-трех охотников на пушного зверя; 2) промысловая партия, состоящая из одной или двух-трех малых семей; 3) многосемейные «мясные объединения»; 4) современные мужские партии охотников на карибу; 5) многосемейные рыболовческие объединения («рыбные стойбища»); 6) торговые партии.

«Продолжительность существования их,— пишет она,— обычно варьирует от нескольких дней до нескольких недель». Главную особенность промысловых партий, состоящих из нескольких индивидуальных семей, Дж. Хелм видит в том, что хозяйственная деятельность и присвоение продукта в них ведутся посемейно. Очевидно, промысловые партии атапасков были временными объединениями либо малых семей как экономически уже самостоятельных единиц, либо отдельных охотников. Еще в большей мере это справедливо в отношении торговых партий. Однако эти формы временных промысловых объединений, как нам представляется, качественно и исторически отличались от так называемых многосемейных партий, создаваемых для мясной охоты и рыболовства натурального характера.

Прообразом «многосемейных объединений» охотников на мясную дичь и рыболовов были, несомненно, прежние большесемейные общины. Об этом говорит и тот факт, что при создании их в современных условиях у атапасков руководствуются билатеральными узами родства. Такого рода хозяйственное объединение как бы возрождало на какой-то период времени — сезон охоты, рыболовства — прежнюю большую семью как хозяйственную единицу, хотя качественно уже отличную от ее прежнего существа: отдельные семьи выступают в ней как самостоятельные экономические единицы. Но в некоторых видах деятельности (загонная охота, неводьба) они кооперируются. Фактически в обществе атапасков развитие экономических отношений интенсивно шло по линии становления товарных отношений, и семья как производительница товара — пушнины — уже выделялась из большой семьи — последнего в истории общества хозяйственного семейно-родственного коллектива. Но прежние связи по родству продолжали еще сохраняться и как бы временно возрождались на сезоны совместной охоты на мясную дичь и рыболовства. Поэтому мы не можем согласиться с предложенной Дж. Хелм схемой эволюции социальных форм у атапасков бассейна р. Маккензи, которая рисуется ею в следующем виде: сначала существуют малые семьи как исходные единицы в эволюции общественных форм, затем с появлением меховой торговли эти семьи начинают объединяться во временные промысловые артели с целью добычи мехов, позднее эти артели, становясь более устойчивыми, превращаются в локальные общины — стойбища.

Несомненно, такой путь возникновения производственных объединений, стойбищ и соседских общин мог быть в ХХ в. и имел место в ХХ в. Именно таков был процесс возникновения, по мнению Дж. Хелм, в 1910 г. общины Линкс Пойнт. Но проецировать его на период начала меховой торговли было бы неоправданной архаизацией современных процессов. А между тем тенденция к этой архаизации сказывается и в утверждении Дж. Хелм, что в структуре общин раннеколониального периода и современного периода произошло мало изменений, поэтому-де оправдано употребление одного термина «община» для общин обоих периодов. Неоправданность этого заключения показывают конкретные материалы, собранные самой Дж. Хелм, свидетельствующие о глубоких изменениях в социальной жизни индейцев, особенно за последние 100 лет.

Подчеркивая индивидуализм малых семей как явление, типичное для аборигенного атапаскского общества, Дж. Хелм соглашается с Э. Сервисом, что патрилокальная («вирилокальная») община является «оптимальной формой организации, присущей охотничье-общинному обществу, но при условии, что она допускается условиями среды».

Думается, что сами таблицы о составе соседских общин атапасков, приведенные в ее работе, опровергают это положение Дж. Хелм, не говоря уже о том, что оно в корне расходится с мнением других исследователей северных атапасков. Об изначальности матрилокальности у атапасков бассейна р. Маккензи пишут, например, Дж. Мэрдок, Дж. Хонигман, К. Биркет-Смит, Г. Драйвер. Обобщая данные о ней, К. Маклеллан заключает, что матрилокальность была «общим правилом» у атапасков бассейна р. Маккензи.

Интересуясь генеалогическим составом индейских общин, Хелм убедительно показывает, что в основе их структуры лежит принцип родства. Но, показав, что в качестве принципов объединения в общину используются различные формы родства — родство по линии матери и по линии отца и через брак; на основе матрилокального и патрилокального поселения брачной пары она пытается объяснить это экологией. Многообразие родственных связей, по ее мнению, облегчает организацию остатков индейского населения, остающихся в живых от постоянно повторяющихся массовых смертей, от голодовок и эпидемий. Причину же голодовок она также усматривает в экологии.

Экология, по Дж. Хелм,— это наличие или недостаток используемых человеком естественных ресурсов, главным образом мясного и пушного зверя. Но исследования американского Севера многими учеными уже достаточно убедительно показали зависимость «экологического фактора» в ХVIII-ХХ вв. от хищнической эксплуатации этих ресурсов капиталом. Из этого следует, что первичным фактором является не географический, а социальный. И голодовки индейцев были следствием не «экологии», а безжалостной эксплуатации и ограбления индейцев скупщиками пушнины.

Многообразие родственных связей, на которых индейцы основывали свои социально-экономические объединения, на наш взгляд, явление позднее, следствие стойкости представлений, укоренившихся в сознании людей в течение тысячелетий существования родового общества, когда производственные отношения облекались в отношения кровного родства. С развитием обмена замена рода как экономической единицы большой, а затем малой семьей, представление о совпадении экономических связей с родовыми все еще сохранялось, но постепенно родовые связи стали толковаться все более и более расширительно как «родственные» связи по линии и отца и матери, т. е. билатерально. Позднее расширение родственных связей пошло по линии причисления к родственникам свояков и совершенно чужих людей путем обрядов их усыновления. Создается так называемое «тёрриториальное родство». Признание индейцами такого широкого круга родственных связей характеризует переходное состояние их общины, в которой еще не утрачены полностью представления и нормы родового общества, хотя экономические связи уже складывались под влиянием роста товарности индейского хозяйства.

Несмотря на ошибочные выводы, конкретные данные, собранные Дж. Хелм, представляют огромную ценность для изучения индейской общины ХХ в. Они содержат убедительный материал, вскрывающий научную необоснованность теорий Э. Сервиса и Дж. Стюарда.

К сожалению, занимаясь родственными взаимосвязями между брачными парами общины, Дж. Хелм очень мало дает материала для суждения об экономической структуре индейских соседских общин. Больше данных содержит по этому вопросу монография Дж. Ван-Стоуна, посвященная жизни одного из селений чипевайев в 1960—1961 гг. В ней показаны элементы имущественного неравенства внутри индейских общин, проникновение отношений купли — продажи даже в отношения между кровными родственниками. Исследователь отмечает, что принципы коллективизма в общине чайпевайев сохранились до наших дней лишь в том, что охотник делится с общинниками мясом убитого им оленя и лося, делится также рыбой. Во всем же остальном господствуют отношения купли-продажи. «Обычные отношения взаимопомощи, которые можно ожидать в деревне, состоящей преимущественно из родственных друг другу людей, — пишет он,— распались и уступили место тенденции отдельных индивидов покупать, продавать и брать в долг товары и услуги. Эта тенденция относилась ко всем в общине независимо от близости родства и привела к противопоставлению индивида коллективу». Он иллюстрирует это положение яркими примерами из наблюдавшейся им жизненной практики чипевайев.

Мы не располагаем таким же детальным анализом состава общин атапасков Аляски, какой дан Дж. Хелм в отношении атапасков бассейна Меккензи. Однако сведения, содержащиеся в работах исследователей, позволяют проследить сходные процессы развития соседской общины у первых и у вторых.

Наиболее существенные сведения о характере атапаскской общины внутренней Аляски опубликованы Р. Слободиным и Р. Маккеннаном. Р. Слободин характеризует общинное устройство кучинов. Все племя кучинов, устанавливает он, делится на восемь соседских общин. «Каждая из них,— по его словам,— занимает определенный бассейн реки или его часть и называется по нему». На конкретном примере кучинов общины реки Пил он прослеживает структуру кучинской соседской общины. В 1947 г. она насчитывала 375 человек. В 30 - 40-х годах ХХ в. эта община объединяла три более или менее постоянных стойбища. Стойбище обычно состояло из четырех — восьми родственных семей. Слободин характеризует его как «билокальную расширенную семью». Слободин прослеживает далее, как в составе атапаскской соседской общины в зависимости от времени года образовались четыре различных производственных объединения: 1) временные объединения двух семей, часто семей двух братьев или двух сестер, или брата и сестры на сезон промысла ондатры (весной), для зимнего промысла или летнего рыболовства; 2) промысловая партия, объединявшая в прошлом веке четыре — восемь семей, теперь объединяет только охотников без семей; 3) зимнее стойбище для охоты на мясного зверя, объединяющее 15—50 семей; рыболовное стойбище в летний сезон путины у богатых рыбой водоемов, в котором объединялись 19—30 семей. Автор детально анализирует взаимоотношения членов этих объединений.

Соседская община кучинов проявлялась как общность во временных сходках по различным обрядовым поводам и в случаях необходимости. Руководил ею наследственный вождь с тремя советниками.

Р. Маккеннан приводит данные о соседских общинах 1929-1930 гг. у верховых танана и кучинов - чандалар. Сами эти подразделения представляли собой промысловые соседские общины племен танана и кучинов. Верховые танана (численность 152 человека) делились на пять стойбищ (16, 18, 25, 34 и 59 человек), причем автор отмечает, что более многочисленные общины — это индейские селения вблизи торговых постов. У чандаларов в 1933 г. было три стойбища, из которых одно было основано в 1895 г. (65 человек), другое - в 1901 (25 человек), а третье - в 1910 г. (36 человек). Каждое стойбище было постоянным, в нем стояли бревенчатые дома, остовы старых палаток, амбарчики на сваях. Оно было центральной базой, где хранились все запасы и откуда составляющие его семьи или лишь молодежь посезонно откочевывала на рыболовные и охотничьи угодья. Земли считались общей собственностью общины, хотя Р. Маккеннан отмечает наличие процесса парцелляризации промысловых угодий и закрепления участков для промысла пушного зверя за отдельными охотниками; внешне это проявлялось в сооружении охотниками на участке бревенчатой охотничьей избушки.

Р. Маккеннан сообщает далее, что во время его полевых исследований у чандаларов живы были еще основатели стойбищных общин и население последних состояло из их потомков с семьями.

Анализ генеалогического состава стойбищ показал, что оно могло состоять из «одной или нескольких расширенных семей» или «фамильных линий», охватывающих три поколения. Например, одно из стойбищ верховых танана состояло из четырех семей: это были семьи двух братьев, одной сестры и дочери последней. Матриархом этой общины была их мать. Характерно, что малолетний сын дочери сестры считался уже будущим мужем дочери одного из братьев, что свидетельствовало о бытовании еще в 1930-х годах практически кросс-кузенных браков. Стойбища такого состава формально, несомненно, носили характер большесемейной общины, или «расширенной семьи», по выражению Р. Маккеннан, но уже не были единым хозяйственным коллективом. Когда их изучал Маккеннан, они уже распались на отдельные семьи как экономические единицы, сохранив, однако, общность поселения и угодий, некоторые виды общинного труда и взаимопомощи.

Материалы Р. Маккеннана приводят исследователя к убеждению, что в индейских общинах под воздействием меховой торговли со второй половины ХХ в. «экономическая жизнь все более и более стала сосредоточиваться на индивидуалистической деятельности малой семьи вместо прежнего коллективизма более крупных единиц, которые были не чем иным, как расширенными семьями, возглавляемыми патриархальным вождем».

Таким образом, Р. Маккеннан, подходя к трактовке сущности общины исторически, совершенно определенно устанавливает, что некогда большесемейная община была основной хозяйственной единицей в индейском обществе и, как правило, она совпадала когда-то со стойбищем.

Сведения о матрилинейности счета происхождения и о матрилокальности позволяют судить об этих большесемейных общинах как о материнских больших семьях, коллективизм производства и распределения в которых был связан с натуральными видами хозяйства. Вместе с ростом товарности последнего шел процесс распада большесемейной общины.

О бытовании еще в начале ХХ в. большой семьи как хозяйственной единицы говорят сведения авторов об общинных жилищах у всех северных атапасков. В работе Ф. П. Врангеля (1839 г.) впервые описываются большие деревянные жилища танайна. В них жили по нескольку семей, спальные места которых отделялись перегородками. Наличие в таких жилищах одного очага говорило об экономическом единстве обитателей этих жилищ. В прошлом такие же большие дома были и у ингаликов. Но, как отмечает К. Осгуд, такие дома в его бытность — «редкость в селениях ингаликов». Этнографические материалы ХХ в. чаще всего говорят о трех - и двухсемейных домохозяйствах как устойчивых социальных единицах. Сами исследователи, подчеркивая экономическую самостоятельность отдельной семьи, в то же время отмечают экономическое значение «двухсемейных групп». К. Осгуд выделял по существу две основные социально-экономические единицы у кучинов: отдельную семью и двухсемейное домохозяйство. К сожалению, авторы не приводят данных о генеалогическом составе этих домохозяйств, хотя Осгуд допускает, что вместе могли проживать и неродственные семьи, но пользовались они одним очагом и совместно питались. Согласно данным Р. Маккеннан, второй семьей часто была семья дочери. Этот исследователь подчеркивает, что «двухсемейные социальные единицы» имели важное значение у всех северных атапасков». Очевидно, что трех- и двухсемейные домохозяйства были переходной формой от большесемейной общины к малой семье как экономической ячейке, свидетельствуя о постепенности процесса становления экономической самостоятельности отдельной семьи. Об этом говорило и само существование индейских соседских общин и практика объединения отдельных семей на сезоны рыболовства или охоты в своеобразные охотничьи и рыболовные артели. Прослеживаемый Р. Слободиным их генеалогический состав говорит о том, что эти артели по структуре как бы возрождали большесемейные общины. Автор отмечает отличие большой семьи от промысловой партии в главном — экономической единицей в последней является малая семья.

Общины аляскинских атапасков, охватывавшие несколько «фамильных линий» или «больших семей» или стойбищ, представляли собой, несомненно, соседские общины, в которых, так же как и у атапасков р. Маккензи, соседские связи облекались в связи по браку. Индейские поселения вблизи торговых постов и городов представляли уже деревни мелких производителей.

Распад общинной жизни индейцев за последние 50 лет связан с упадком значения натуральных видов хозяйства и ростом зависимости индейцев от наемного труда, пенсий и пособий.

* * *

Имеющиеся в нашем распоряжении материалы о социальной жизни северных атапасков позволяют проследить развитие их от дуальнородовой матрилинейной организации доколониальной эпохи до современного их состояния колониальных рабочих в условиях развитой капиталистической экономики.

С начала колониальной эпохи в индейском обществе натуральные рыболовство и мясная охота постепенно уступили место более сложной форме хозяйства в виде промысла товарной пушнины; век неолита и энеолита сменился железным веком в условиях капиталистической экономики; с этим связано было и проникновение в индейское общество новых производственных отношений, несовместимых с родовыми началами их прежнего общественного устройства. Эти изменения предопределяли распад родовой организации атапасков. На смену роду как экономическому единству приходит матрилинейная большесемейная община, сохраняющая на первых порах многие признаки рода.

Сообщения исследователей о прежнем коллективизме экономической жизни атапасков фактически относятся к историческому периоду не более 100 - 150 лет и по существу говорят о коллективизме большесемейных общин. С распадом последних черты коллективизма значительное время бытуют еще в соседской общине, являясь основой ее существования. В индейской соседской общине ХI Х-ХХ вв. конкретно выявляется основной признак соседской общины — это сочетание общинной собственности с частной, коллективных форм труда с формами частного труда. Соседская община атапасков — это аналогичный германской общине пример, когда община, по словам К. Маркса, «рассматриваемая даже чисто внешне, существует в каждом отдельном случае лишь в виде сходов общины».

Накопленнные сведения о социальной жизни северных атапасков убедительно говорят против теорий Дж. Стюарда о глубокой древности соседских (composite) общин у северных атапасков и Э. Сервиса о древности патрилокальной экзогамной общины как исходной формы социального устройства северных охотников. Необоснованность этих теорий подчеркивает и Маккеннан. Большинство исследователей отвергают теории об изначальности атомизма и индивидуализма этих племен считают необоснованными представления об их жизни как сплошной тяжелой борьбе за существование с характерными для нее регулярными голодовками; об извечно присущем им чувстве тревоги и страха.

Современные историко-этнографические исследования устанавливают, что племена американского Севера со времени открытия Нового Света прошли сложный исторический путь. Европейская колонизация североамериканского материка вызвала коренную ломку всех устоев их аборигенного общества. С начала ХVII в. в их жизнь начинают вторгаться товарные отношения, связанные с вовлечением индейцев в европейскую меховую торговлю. Товарный промысел пушнины становится ведущим занятием индейцев; мясная охота и рыболовство подчинены интересам промысла. Изменения в экономической жизни индейцев шли по пути преодоления первобытнокоммунистических отношений и становления частной собственности и неравенства. Этот ход развития в области экономики повлек за собой коренные изменения в социальной структуре племен, в их семейно-родственных институтах, в их психике.




Из книги:  Индейцы Северной Америки. От родового общества к классовому - Ю.П.Аверкиева - М.,Наука, 1974. Сс. 85- 133

 В данной е-публикации  упущены авторские ссылки и примечания


my site













 














         НА КНИЖНУЮ ПОЛКУ

             

                           450 р.




    Горизонтальное меню сайта






                                                                                             
                                                                                                                                                                               сайт создан 10.09.2010

                                            При копировании и использовании материалов сайта не забывайте указывать авторов и источники. 
                                     Для публичного распространения статей, отмеченных знаком копирайта "©", необходимо разрешение авторов. 
                          Материалы подготовлены и опубликованы в познавательных и образовательных целях и могут использоваться для  исследований.



ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS