СЕВЕРНЫЕ АТАПАСКИ

 Насельники Дикого Севера


ПОИСК ПО САЙТУ:




                                                                                                                 


Цивилизованные и каннибалы

Цивилизованные и каннибалы  |  Злополучный год

Глава 2

Цивилизованные и каннибалы

Сердечный прием по-де-льевр [1] – Форт Гуд-Хоуп или Бонн-Эсперанс (Доброй Надежды) – Флинт – Сарданапал Севера  – Жуткие сцены каннибализма  – Рассказ и приключения Толстой Свиньи  – Убийство двух шотландцев двумя женщинами  – Отец, который съел свою дочь

 

Мы прибыли как раз вовремя, чтобы прервать веселые танцы по-де-льевр нашим пением и залпами. Тот час же на вершине каменистой скалы раздался громкий крик: «Ella χô! Ella χô! – лодки! лодки!» и на обрывистых берегах сразу показались черные контуры людей, которые сбегали вниз со скал, чтобы подать нам руку.

Меня штурмовала банда оборванных хулиганов с простонародными чертами лиц, которые жали мне руки так, будто хотели их оторвать. С живостью и бесцеремонностью своих соседей эскимосов они схватили мой багаж и убежали. Но я не испытывал никакого опасения за свои безделушки. Честность дене, вошедшая в поговорку, была мне известна. Надо сказать, что по-де-льевр очень сильно отличаются от своих южных братьев и кузенов, чтобы уличить их в том, что они следуют по стопам иннуитов (Innoit).

Мой багаж был оттранспортирован в миссию Бонн-Эсперанс раньше, чем я там появился, и двое находившихся там миссионеров: монсеньор Сегэн – священник из Риома и монсеньор Керни – студент из Белфаста, ставший учителем катехизиса, уже знали о моем прибытии.

Бойкие, подвижные, воодушевленные, добрые, но некрасивые по-де-льевр удивили меня очевидной легкостью своей походки. Это было не похоже ни на что из того, что мне приходилось видеть прежде. Вместо молчаливости чипевайан, спокойной радости и флегматичности собачьих ребер, апатичной непринужденности слейв и нахани, я встретил народ живой и охлаждающий, как полет трясогузки, горячий, как неаполитанцы, словоохотливый, как евреи, симпатичный и непосредственный, как дети.

Тем не менее, мое первое впечатление о них было неблагоприятным. Им не хватало декорума, чувства собственного достоинства. У них не было ни манеры себя держать, ни гордости. И это краснокожие! И это сахемы!

Когда мои собратья, подошедшие на шум, дружественно пожали мне руку, они сразу спросили меня:
«И как вы находите наших детей?».

«Ну, очень забавными, – ответил я. – Мы уже как старые друзья. Он похожи на вспыльчивых мальчишек. Бог сделал так, что именно этот огонь крепок. Но, по правде говоря, если судить о них только по костюму и внешности, их можно принять за ватагу марсельских головорезов, готовых устроит небольшой бунт».

«Определенно, – сказал мне монсеньор Сегэн – Чем больше вы будете их узнавать, тем больше вы будете убеждаться в своей правоте. Ожидая, не доверяйте слишком их энтузиазму. Солнце его породило, солнце его и рассеет».

Мой собрат заблуждался. Его любовь к динджие (Dindjié)[2] , у которых он был миссионером, не способствовала его хорошему отношению к дене по-де-льевр, которых первые превосходят в других отношениях. Я с беспристрастностью признаю, что за те пятнадцать лет, которые я провел в форте Бонн-Эсперанс, по-де-льевр ни разу не солгали. Это также самые искренние и самые преданные неофиты, которых я видел на Севере. И этот добрый народ всегда представал таковым перед миссионерами, которые встречали его в своих долгих путешествиях к Югу.

Толпа сопроводила меня в миссию. Вскоре она заполнила тесный зал, служивший часовней, как и все пространство перед домом.

«Это тот, который будет нашим отцом, не так ли?» – спрашивали индейцы друг друга, словно их собеседники знали лучше, чем они сами.

«Да, да! Это тот, кто заменит нам нашего умершего отца[3]. Он симпатичный, не правда ли? Он похож на епископа с этим прозрачным металлом, который он носит на носу».

«Arè (друг), а что это такое может быть?»

«Ну, это такие глаза, arè. Разве ты еще не видел белых с металлом на носу?»

«Не, еще нет».

«А месье Оньон, у которого всегда было стекло на одном глазу, когда он щурил другой. Ты разве его не помнишь?»

«Не этот ли священник – отец Типито, о котором говорят, что он говорит, как настоящий дене?»

«Да, да, это он самый, khu-édikwa! Он выучил чипевайанский меньше, чем за год. Ах, он может очень быстро говорить на нашем языке. Держу пари, что он нас понимает, Отец Типито!...»

«Конечно, я вас понимаю. – ответил я, смеясь – Разве я не понимаю всех дене от страны Енна [4] до сюда?»

«Tèh! sèh! sèh! sèh! sé déjyékhé! моими предками! Он нас понимает. Марси, sè tρa, марси!» [5]

Тот час же со всех сторон послышались радостные крики: «Он нас понимает, Он нас понимает! Марси, sè tρa, марси!»

Похожий на философа Франси Sida Béni-haï, с сирийским профилем, с большим орлиным носом, уже христианин, степенно взял слово:

«Это более чем справедливость, arèkhé, друзья мои, éné, что Большой молящийся на Юге послал нам отца kouyon [6]. Не потому ли, что мы владеем самым большим и самым прекрасным фортом на всей Накоциа-Кочо (Nakotsia-Kotchô)[7], не потому ли, что мы – лучшие вояжеры дистрикта?».

«Несомненно, несомненно».

Таковыми были лохмотья обращения в христианство, представлявшие собой заблуждения, которые множились вокруг меня, и словно вытекали из множества ртов среди всеобщей суматохи. Эти размышления произносились не шепотом, а во весь голос, так, чтобы я услышал эти прекрасные и прелестные комплименты и приветствия, которые они адресовали мне.

Любимый народ, к которому мое сердце привязалось сразу же, как душа Давида к душе Ионафана, и который всегда будет вспоминаться с любовью и сожалением! Ах! Боже мой, это часть моего пасторского наследия, удел, который был изначально мне предназначен, и которого я так желал. Народ, среди которого я надеялся когда-нибудь умереть, как Анри Гройе, после того как полюблю его и примирюсь с небом.

Между тем французы, находившиеся тогда в форте Гуд-Хоуп, внезапно вышли, чтобы поприветствовать меня, и тогда толпа смолкла и почтительно расступилась, пропуская их.

При этом их было только трое: мадам Мари Годэ – жена управляющего франко-ирландско-биверского происхождения, считавшаяся француженкой, как никто другой; Норбер Лебо, прозванный Карро – повар управляющего, французский мулат, родившийся в Канаде; и, наконец, старый лесной бродяга Жером Сен-Жорож де Лапорт – франко-ирландо-канадец старой закалки, неграмотный, как и двое других, большой грешник перед лицом вечности, фактотум форта Бонн-Эсперанс и смешной – смешной, как неудавшаяся выдумка.

Всего на трех французов, или потомков французов, одних, без оружия, в девяноста шести лье от всех остальных французов или европейцев, приходилось пятьсот дене, которые их любили и уважали, как своих близких. И дене называют дикарями! Это шутка и мистификация, и одновременно сильное и незаслуженное оскорбление.

Эти дене не уступают никакому земледельческому народу в уме, честности и душевных качествах. Я даже нахожу, что они его превосходят, и не отчаиваюсь вскоре увидеть своих читателей, разделяющими мои чувства по этому поводу.

                                                  * * *


Форт Гуд-Хоуп (Бонн-Эсперанс) расположен на 66°20' северной широты и в 130° 51' долготы от Парижа, поправка компаса 44°12,3' Е. Он находится в 0,5° от полярного круга на расстоянии 363,5 километра или 121 французское лье от Ледовитого океана. 240 миль или 386 километров, 160 или 96 лье отделяют его от форта Норман [8]. Он расположен в 511 милях или 205,5 лье от форта Симпсон; в 849 милях или 341,5 лье от форта Резольюшен; 945 милях или 380 лье от форта Чипевайан; 1,041 миль или 418 лье от Портаж ля Лош; 2, 238 миль или 900 и три четверти лье от Манитобы; 2,238 миль или 3,824 лье от Марселя – города, откуда я выехал в 1862 году, имея цель достичь полярного круга и Ледовитого океана.

Разница во времени между Бонн-Эсперанс и Лондоном составляет 7 часов. Когда в Лондоне полдень, в Гуд-Хоуп только 5 часов утра. Это происходит от того, что на этой высокой широте градус долготы дает разницу во времени в 3,28 минут. Итак, представим, что во всех своих путешествиях и с помощью компаса, и хороших часов я смог вычислить расстояние в милях, базируясь на этой пропорции, когда эти расстояния находились на одной параллели [9].

Первоначально форт Гуд-Хоуп был расположен в ста пятидесяти двух милях ниже на левом берегу Макензи, в месте, называемом Yékfwè – Лис, на 67°28,21' северной широты и 133°11,38' долготы от Парижа. Поправка компаса 47°28,41' Е. Снесенный мощным паводком на реке, он был вновь отстроен в 1836 году на острове Маниту, который расположен напротив современного форта. Три года спустя новый паводок вынудил Компанию Гудзонова Залива построить его в месте, где он находится в настоящий момент.

Форт Гуд-Хоуп, известный по-де-льевр под названиями Klazin tchô kounhé – Дом Большого Залива и Dékkèwi kounhé – Дом Лушо, расположен на узком каменном выступе, который образован слиянием протоки из озера Броше (Щучье) с Маккензи. Поскольку его высота над этими двумя водоемами не превышает тридцати футов, этот пост рано или поздно станет жертвой нового паводка. Мрачная катастрофа произошла на моих глазах в 1872 году.

В виду мягкости характера и доброго нрава по-де-льевр и лушо [10], форт Бонн-Эсперанс на протяжении многих лет лишен какой-либо защиты. Это простое жилище управляющего с домишками служащих, магазинами, складами, хлевом и мастерской плотника без палисадов, блокгаузов и бастионов.

В трехстах шагах вверх от форта расположена французская миссия с тем же названием, к которому добавлена вокабула Нотр-Дам. Она состояла тогда из четырех домиков, стоявших на одном уровне, один из которых служил церковью. Он не мог вместить и половины населения. Два других барака служили домом для служащих и продовольственным складом. Их разделяла псарня, где жила свора из двенадцати прекрасных псов.

И форт и миссия имели по небольшому огороду площадью около двенадцати метров. Миссия ежегодно собирала с него от пяти до шести мино [11] картофеля и двадцать мино репы. Это все, что могла произвести эта замерзшая земля. Это все, что могло вызреть за короткое лето – два месяца жары и хороших дней без снегопада.

Форт Гуд-Хоуп, как я уже говорил, является продовольственным постом, предназначенным для снабжения барок дистрикта Маккензи. Он ежегодно отправляет в главный населенный пункт дистрикта от шестидесяти до двухсот тюков копченого мяса, весящих по пятьдесят килограммов каждый, и от тридцати до сорока тюков пемикана из мяса северного оленя такого же веса. Тем не менее, этот пост не пренебрегает и мехоторговлей. Он экспортирует каждый год в среднем 3000 бобров, 1200 куниц и 80 лис, не считая медведей, волков, росомах, рысей, выдр, мускусных крыс и овцебыков.

Я еще не упомянул лебедей, шкуры лося и северного оленя, фармацевтическую бобровую железу, жир морской свиньи и другие предметы торга, на которых Компания получает от 100 до 200 % прибыли, и, тем не менее, относится к ним пренебрежительно, как к мелочевке.

В форте Бонн-Эсперанс наследовали друг другу следующие управляющие и торговцы: месье Белл, д’Эшамбо, Диз (Dease), печально знаменитый Флинт, Адам Мак-Бет, Оньон-Кэмсел и Мак-Фарлан – предшественник теперешнего управляющего месье Шарля П. Годэ.

Под управлением ирландца Флинта население подверглось жестоким испытаниям. Жесткий, яростный и одновременно сластолюбивый Флинт стал причиной самых ужасных преступлений. Я познакомился с некоторыми из тех, кто их совершал и с их свидетелями. Именно с их слов, даже правильнее сказать, под их диктовку я записал здесь детали, к несчастью, слишком соответствующие истине.

В этот период форт Бонн-Эсперанс, хотя и был уже постом, где хранились припасы, ежегодно получал всего лишь 150 килограммов пороха для охоты и сто килограммов пуль и свинца. Это было слишком мало для 700-800 дикарей. Сегодня, когда население по-де-льевр сократилось до 500 душ, этот же самый пост получает не меньше 5000 килограммов пороха и 4000 килограммов свинца и пуль в год.

Тем не менее, до того как Флинт стал руководить этим важным постом, никогда отвратительная голодовка не становилась способом подталкивания индейцев к каннибализму. Эту печальную привилегию взял на себя этот человек, безнравственное поведение которого наедине с женами своих охотников и другими индейскими женщинами стало причиной ужасного бедствия, приведшего к человеческим жертвам. Девяносто человек пало от топора и ружья своих родственников и друзей, чтобы затем стать для них жуткой трапезой. Таковы порой бывают непредвиденные последствия аморального и безнравственного поведения.

Задобренные неоднократными подарками, не имеющие никакого понятия о христианской скромности охотники из форта Бонн-Эсперанс закрыли глаза на безобразия этого арктического Дона-Жуана, который в большом числе удерживал этих индейцев – природных и необходимых добытчиков – около своего жилища, чтобы иметь возможность удовлетворять свои аппетиты Сарданапала, тогда, как им нужно было отправляться в степи [12], где изобиловали олени.

Когда пришла осень, Kha-tchô Gottinè или по-де-льевр внутренних областей были отправлены с охотничьей амуницией, но Kha-tρa Gottinè или по-де-льевр Маккензи, а также Ehta Gottinè или по-де-льевр Скалистых гор были отосланы без припасов на зиму, потому что они прибыли в форт с пустыми руками.

Это было бесчеловечно и даже гибельно для безопасности самого форта. Это вовсе не означает, что в обычае Славной Компании Гудзонова Залива обращаться так со своими клиентами. Тем не менее, никто не знал истинного мотива, побудившего Флинта совершить эти необдуманные жесткие действия. Я передаю это со слов одной из тех несчастных, которые, из-за тиранической прихоти управляющего, оказались причастными к преступлениям, свершившимся в форте этой зимой.

Итак, Kha-tρa и Ehta Gottinè долго стояли неподалеку от форта Бонн-Эсперанс, даже не помышляя об уходе. Напрасно они просили своего хозяина снабдить их средствами существования, чтобы, по меньшей мере, иметь хотя бы возможность охотиться на зайцев на некотором расстоянии от форта, потому что в непосредственной близости от этого поста не было видно ни одного следа этих грызунов. Северный сибарит остался глух к их мольбам. Каждый день он находил новый кажущийся правдоподобным предлог, чтобы удержать этих индейцев. Несчастные надеялись, что он будет забавляться с жертвами своей распущенности до прихода первых саней с сушеным мясом, которое ему пообещали Kha-tchô Gottinè.

Но они не пришли.

Вскоре Флинт был вынужден посадить на голодный паек своих работников, а также самого себя и объекты своей преступной страсти.

Что касается дикарей, разместившихся вокруг форта, они уже не знали, что и придумать в условиях самого ужасного голода, какой только можно вообразить. Эти несчастные съели башмаки [13] , шкуры, ремни, кожаные палатки.

В десятый раз они пришли молить Флинта сделать милость, дав им охотничье снаряжение, чтобы они смогли уйти как можно быстрее. И тогда трус не решился подчиниться. Наконец, он и его служители испугались отдаться на милость людей, которых он довел до крайности.

Тогда он отказался вооружить их и дать им боеприпасы. Это в массе обрекло их на самую ужасную судьбу, привело к каннибализму.

Почему двести коренных жителей, которые тогда находились вокруг форта Бонн-Эсперанс и на скалах Порога, не додумались осадить форт и захватить горстку белых, которые составляли персонал этого поста? энергичному европейцу это трудно понять.

Бесчеловечность их патрона давала им на это неукоснительное и законное право. Лучше было бы выломать дверь магазина и украсть жратву, чем размозжить голову своему отцу, чтобы полакомиться его мозгами.

Это предельно ясно нам – цивилизованным. Для дикарского разума этой эпохи, а также для таких безупречно честных людей, как дене, это было слишком тонким умозаключением. Нет сомнения, дикарь очень сильно прогрессировал за двадцать-тридцать лет.

Также может быть, что несчастных дене сто раз посещала эта мысль, но им не хватило отваги подставиться под пули белых, запершихся в форте, который в эту эпоху был снабжен палисадом и бастионами. Нужно знать общий характер дене, чтобы рассуждать об их покорности судьбе и малодушии.

Что же сделали несчастные по-де-льевр. Они впали в мрачную безнадежность. Их охватили гнев, бешенство и исступление, но направили они это друг против друга. Дети набрасывались на своих старших родственников и убивали их. Они жарили части их тел и пожирали. Отцы и матери ели своих маленьких детей, жены мужей, мужья жен.

Вместо того, чтобы обратить свою ярость на причину этого зла, потерявшие надежду дене стали зариться друг на друга желанием и взглядами. Они подстерегали друг друга, преследовали друг друга и перерезали друг другу горло, как враги.

Какие ужасающие сцены!

«Не проходило дня» – говорила мне одна из трех несчастных жертв страсти Флинта – «без того, чтобы не было слышно удара топора, падающего с отвратительным приглушенным звуком на голову какого-нибудь человека. Крики и хрипы последних вздохов умирающих, напрасно взывавших к жалости своих ожесточившихся родственников, долетали до ушей белых людей».

Но сердца были закрыты для сострадания, оголодавшие животы не имеют ушей.

Только тогда Флинт забеспокоился. Только тогда, неспособный излечить болезнь, порожденную им самим, которую он не смог предвидеть, он решил отпустить этих индейцев, причиной потерь среди которых был он сам. Но они больше этого не хотели. Если кто-то из них еще желал этого, они начинали относится к нему с подозрением. И убийства продолжились с новой силой.

Меня убедили, что общепринятое число жертв составило девяносто человек. Даже если их было только пятьдесят, это все равно слишком много. К моему прибытию в форт Бонн-Эсперанс в 1864 году окрестности форта еще были усеяны костями, выбеленными в котлах для приготовления еды еще до того, как побелеть от воздуха и времени. Я находил их сложенными в кучи в старых лабазах для хранения мяса, рассеянных по соседствующему с фортом маскегу [14]. Я находил их подвешенными в окрестных лесочках. Среди других голова женщины, усмехаясь оскалом зубов, смотрела на редких проходивших с верхушки ивы на перекрестке трех дорог.

Во время одной из моих прогулок я собрал эти кости и несколько лет хранил их спрятанными под изголовьем своей постели в надежде подарить их в дальнейшем нашим антропологическим галереям [15]. В мое отсутствие они были взяты и погребены. Сколько дикарей – стариков, молодых женщин или мужчин рассказывали мне, как на их глазах резали членов их семей и пожирали их плоть в дни этой невыразимой агонии!

«Я не хотела есть руку моего отца» – говорила мне одна красивая молодая женщина – «Тогда я была ребенком семи-восьми лет, и я не смогла смотреть без крика на то, как убили моего старого отца, но моя мать закричала на меня в бешенстве: “Если ты не будешь его есть, мы тебя приговорим и возненавидим. И тогда ты сама туда пойдешь”. И я ела плоть своего отца, скрывая рыдания и глотая слезы, из страха быть убитой, как он. Я так боялась взгляда своей матери».

Когда омерзительный Флинт увидел, что события усугубляются, когда он понял что это очень серьезно, что анархия царит в лагере по-де-льевр, которые не признавали даже право крови и зов природы, превратившись в хищных зверей, то охваченный распутством подлец испугался за свою драгоценную шкуру вора. Дене, всегда такие мягкие, перестали быть людьми, которых можно убедить словом. Он сделал из них диких зверей, жаждущих крови и резни. Убийство возбуждает, как вино.

Тогда ночью он поспешно бежал из форта Доброй Надежды и перебрался вместе со своими людьми в форт Норманн, затем он достиг форта Симпсон и покинул страну.

Достойные уважения дети, которых оставил этот монстр, обязали меня скрыть здесь под маской псевдонима одно имя, заслуживающее проклятия от рода человеческого.

В форте Бонн-Эсперанс жил только один канадец, Сент-Арно, жена которого была по-де-льевр, и который сохранил некоторое влияние на индейцев, благодаря присущему ему состраданию.

У этого несчастного работника хватило сил для самопожертвования, и он противопоставил свою жизнь интересам такого хозяина. Он был обязан своим спасением только выделанной коже, бобровым шкурам, веревкам из кишок и другим блюдам ejusdem farinœ [16] которые он раздобыл на складе форта Доброй Надежды.

Ах! Если бы Жюль Верн узнал обо всех этих событиях, какой хороший роман он бы написал о Стране мехов! Этого не случилось.

Естественно, уходя, Флинт дал отставку своим любовницам, обрекши этих несчастных на ту же судьбу, что и их родственников.

«Я не захотела жить в форте», сказала мне главная из них – красавица по-де-льевр. Представьте человеческое лицо похоже на полную луну с вздернутым носом, выступающим между необъятных щек, поглотивших два раскосых глаза – истинное монгольское лицо – может быть, в чем-то красиво. «Тогда я оставила своего мужа – охотника из форта, который, к тому же, не хотел больше обо мне слышать и имел на это право. Я взяла за руку моего маленького Tatékoyé – своего единственного ребенка, которому тогда было десять лет [17] – и направилась в степи Kha-tchô Gottinè.

Это было очень далеко. Я знала путь туда только по рассказам, и я не знала, где тогда могли быть эти дене, которые не были моими родственниками. Но я сказала себе: “Умереть в дороге и ли в форте – это все едино. Умереть, чтобы умереть – но лучше умереть от голода, чем от зубов своих близких”.

Тем не менее, я сама ела своего отца, и теперь, когда я христианка, и когда это ужасное время далеко от меня, я испытываю раскаяние, думая, что мой желудок переварил творца моей жизни. Теперь, когда его плоть стала моей, что произойдет с нами двумя в день окончательного воскрешения, и как произойдет разделение наших тел, смешавшихся таким образом? Я признаю, что эта мысль оказалась ложной».

Ах! Если бы она читала Данте.

«У меня не было намерения оставить при себе Tatékoyé. Он был слишком мал и слаб. Он бы затормаживал мое продвижение и стал бы причиной моей гибели и не спасся бы сам.

У меня больше не было желания сожрать его. Я была достаточно мужественной для этого. Тогда я решила его оставить. На первой стоянке я поставила силки на зайца и добыла одного рябчика. Я разделила его со своим сыном. На следующий день я сказала ему:


“Мои внутренности sè tchounhè [18], я пойду, поставлю еще петли, будь здесь и подкладывай дрова до моего возвращения”. Потом я убежала, спрятав от него свои слезы. Я плакала, думая о страшной смерти, которая ожидала моего единственного сына. Но что поделать?

Следующей ночью я расположилась на стоянку в одиночестве. У меня сжимало сердце, и я все время плакала. Кого же обнаружила я рядом с собой, проснувшись на следующий день? – Tatékoyé, который пошел за мной, несмотря на свою слабость. Когда он увидел, что я не вернулась на стоянку, он пошел по моим следам, плача и зовя меня. Так он прошел всю ночь, ведомый отпечатками моих снегоступов на снегу, и, достигнув моего бивака, он обессиленный упал рядом со мной.

“Раз дело обстоит так, я больше тебя не оставлю”, - сказала я ему. – “Мы спасемся вдвоем, или умрем вместе”.

Я слышала от месье д’Эшамбо – прекрасного канадского буржуа, который был у нас до М. Флинта, что существует один Бог, добрый ко всем, кто верит в него. Это было все, что я о нем знала. Однако этот храбрый человек советовал мне обращаться к этому Богу, и с этой целью он обучил меня «Отче наш» на французском языке. Но я ничего не понимала в этой молитве. Тем не менее, я повторяла ее на ходу, я вверила свою судьбу этому Богу, которого я не знала. И правда, мы спаслись, и с тех пор, я, хоть и неверная и незнающая, всегда думаю, что добрый Бог спас мне жизнь за жалость, которую я испытала к своему ребенку, и за мое доверие к Провидению.

На третий день мы начали замечать многочисленные следы зайцев-беляков. Я поставила на них силки и добыла их больше, чем мы могли съесть. Это придало мне отвагу. Я думала тогда о своих родственниках, которые поубивали друг друга под палисадом форта Гуд-Хоуп, когда зайцы кишели у их ног. Разве не могли они быть немного более расторопными? Разве не было у них, по крайней мере, энергии как у слабой женщины? Наконец, на десятый день пути мы достигли большого озера Буа Флоттан [19], на берегу которого я обнаружила собравшихся Kha-tchô Gottinè. Было столько снега, что мы не могли больше продвигаться.

Как только дене узнали о бедственном положении наших родственников, они послали в форт нескольких молодых людей с санями, нагруженными мясом, потому что сами они купались в жире и шкурах карибу. Этим они спасли от смерти немногих выживших, в том числе и доброго француза Сент-Арно».

Таков был рассказ первой любовницы, завлеченной отвратительным Флинтом.

В форте Бонн-Эсперанс я также увидел двух старых женщин, которые, как и Толстая Свинья [20], были конкубинами этого самого управляющего. Мне рассказали об одном очень неблаговидном эпизоде. Поэтому они этим не хвастались. Одна из этих кумушек – Скала, Которая Погружается В Воду – была крещена мной на своем смертном одре в 1865 году. Вторая была еще жива, когда я покинул Гуд-Хоуп в 1878 году, и – примечательный факт – она была единственной неверной во всем племени. Ее черты свидетельствовали, что в молодости она была очень красива.

Эти две женщины убежали из форта одни после бесславного бегства их презренного любовника. Они отправились к устью Tiè-daρori, что в одном дне пути на каноэ в низ от Бонн-Эсперанс по Маккензи. Они надеялись наловить там много зайцев и спасти этим свое жалкое существование.

Реальность расстроила их ожидания. Они поймали этих грызунов, но их едва хватило, чтобы не умереть от голода, но недостаточно, чтобы избежать сильных страданий. Можно сказать, что они угасали в самой ужасной агонии.

Тем временем в их жилище пришли два шотландца – доставщики почты из Европы, направлявшиеся в форт Мак-Ферсон. Женщины приняли путешественников с притворным гостеприимством. Они оставили их спать в своей палатке, а ночью зарубили их топором.

Совершив это кровавое преступление, эти две несчастных разделали шотландцев, как животных на мясо. Они приготовили из их плоти сочное жаркое и сделали пемикан, который держали про запас. Именно благодаря этой неожиданно появившейся провизии, которую им послал Шарло [21], обе кровопийцы смогли присоединиться к дене в степях и спасти свою ничтожную жизнь.

9 июня 1868 года я посетил этот радующий глаз берег, покрытый коралловыми гроздьями альпийского вереска, где двадцать четыре года назад разворачивалась эта гнусная сцена антропофагии.

От индейцев я узнал, что там все осталось нетронутым, никто не причаливал к этому пляжу, никто не вставал там лагерем и не ночевал. Мне сказали, что кости шотландцев были постыдно разбросаны по берегу. Я решил предать их земле.

Я с легкостью нашел следы бивака девушек по-де-льевр. Они были в рощице зеленых пихт, под скалами, вздымавшимися над Eta-tchô-Kfwéré. Вот угасшие головешки, вот угли, омытые дождями, сухие ветви на которых отпечатался след несчастных людоедок. В очаге я подобрал три или четыре человеческих ребра, одну бедренную кость, одну большую берцовую кость, несколько позвонков. Это всё. Без сомнения, останки растащили дикие звери, разметали ветры и грозовые дожди.

Я заботливо собрал эти скорбные останки, приподнял толстый слой мха, положил их туда, а затем продолжил свой путь.

Заканчивая эту ужасную главу, я расскажу о другом каннибале, которого мне показали, когда я прибыл в форт Бонн-Эсперанс, и с которым мне в дальнейшем пришлось часто общаться. Его звали Chié-kkè-nayéllé – Тот, Который Мочится На Горе.

Этот человек – слейв из форта Норманн – был тихий, приветливый, вежливый и обладал приятным лицом, на котором постоянно играла довольная и невинная улыбка. В юности он попробовал человеческую плоть во время страшной голодовки Флинта. Значительно позже, в 1860 году ему пришлось испытать сильный голод посреди скалистых гор, откуда он со своей семьей отправился за помощью в форт Бонн-Эсперанс. С ним были его жена, две дочери, маленький мальчик и два младенца-внука.

Двигаясь как можно быстрее, несчастный отец достиг Накоциа (Nakotsia) у порогов Ремпарт и разбил там лагерь. Еще три часа хода и он дошел бы до форта, но отвратительное искушение, одолевавшее его несколько дней, вместе со слабостью и отсутствием сил, заставило его совершить жуткое преступление. Ночью после своего прибытия на реку он убил свою младшую дочь ударом топора, зажарил ее, как мясо со скотобойни и сожрал, как обычную еду.

Жена этого новоявленного Пелопса не захотела принимать участия в этой ужасной трапезе. Оставив там виндикука [22], она спаслась в форте с оставшимися детьми у своего племянника Барнабе Nabéllouttinè.

Несколько дней спустя, когда он завершил свое пиршество гиены, каннибал сам осмелился появиться в форте Лушо. Его вид был ужасающим, его вылезшие из орбит глаза искрились исступлением, его конвульсии на его лице производили жуткое клацанье. Его тонкие губы шевелились в медленном пожевывании. Он дрожал, он бросал во все стороны взгляды, полные ненависти и страха, думая, что всех желают его смерти. Он издавал хрюканье дикого зверя. Он не на мгновение не выпускал из рук свое заряженное пулями ружье и отпустил его только тогда, когда все уснули.

Мне сказали, что в таких исключительных обстоятельствах индеец, который однажды попробовал человечину, периодически испытывает к ней неистовый аппетит, сходный с приступом буйного помешательства.

Под данным порывом эта тенденция становится независимой от воли преступника, но главная ее причина состоит в том, что он пошел на первое преступление. Ее напору он может противостоять путем бегства от обстоятельств, от новых и бесполезных неправедных поступков, которые могут быть совершены только в силу привычки, которая даже для преступлений достаточно жестоких, к несчастью, приобретается с первым деянием.

Чтобы успешно противостоять этому временному и нездоровому с моральной, законодательной и природной точек зрения внезапному малодушию, надо обладать очень энергичным характером. К несчастью, пожиратели людей являются обычно существами слабыми, трусливыми, неэнергичными и беспринципными. Впервые съев себе подобного под воздействием определенного сорта необходимости, они редко затем избегают рецидивов на почве простого удовольствия.

Мне следует добавить, что Chié-kkè-nayéllé, несмотря на прозвище Пожиратель Всего, которое бесповоротно приклеилось к его имени, больше не впадал в такое состояние и даже стал прекрасным христианином.

Нужно отметить, что христианство является эффективным средством для исправления, очищения и умиротворения таких преступников.

Тем не менее, я не хотел бы оказаться в лагере Chié-kkè-nayéllé во время голода.


Примечания:

[1] Дословно «заячьи шкуры» - индейцы хэа. (Прим. пер.)

[2] Восточные кучины. (Прим. пер.)

[3] Монсеньор Анри Гройе – пионер Крайнего Севера Америки. Он умер в Форте Бонн-Эсперанс 14 июня 1864 года и знал, что я должен сменить его на этом посту. (Прим. Птито)

[4] Страна кри (Прим. перев.)

[5] Мерси (спасибо – Д.В), отец мой. (Прим. Птито)

[6] Умного. Вот склонение этого слова: Kouhchon – я разумен, я умен; Kounéyon – 2-е лицо; Kouyon – 3-е лицо; Kouïyon – 1-е лицо мн. ч.; Kouâchon – 2-е лицо мн. ч.; Khékouyon – 3-елицо мн. ч. (Прим. Птито)

[7] Река Маккензи.

[8] Это подсчеты Ричардсона. Франклин насчитывает только двести двадцать восемь миль. Но в отношении расстояний нет двух исследователей, данные которых бы совпадали. Английская миля составляет 1,609 метров. (Прим. Птито)

[9] м. мою работу по географии Атабаски-Маккензи в Bulletin de la Soci?t? de G?ographie. Paris, 1875. (Прим. Птито)

[10] От фр. loucheaux – косоглазые. Имя, данное кучинам франко-канадцами. (Прим. Птито)

[11] Мино – старинная французская мера емкости для сыпучих веществ, соответствующая, приблизительно, 34 литрам. Парижское минно – 39 литров. (Прим. перев)

[12] Речь идет о тундре и лесотундре – территориях к северо-востоку от форта Бонн-Эсперанс. Птито называет их «степи» (les steppes). (Прим. перев)

[13] Мокасины (Прим. перев)

[14] От maskek – слово из языка кри, означающее открытый заболоченный покрытий мхом участок. (Прим. перев.)

[15] Этот поступок, по меньшей мере, неординарный для католического миссионера, говорит о незаурядности отца Птито. (Прим. перев.)

[16] Дословно «из той же муки» (лат.). То есть, «и другим подобным блюдам». (Прим. перев.)

[17] Эта дата относится к тем ужасным событиям 1844 года. (Прим. Птито)

[18] Вероятно, этим женщина сказала, что хочет есть. (Прим. перев)

[19] Tρa-tchini tρué. Я назвал его своим именем в 1868 году, когда я переправлялся через него в первый раз. С тех пор я побывал там еще несколько раз. (Прим. Птито)

[20] Это имя первой любовницы Флинта. (Прим перев.)

[21] Шарло (Charlot) – «Сатана», «Дьявол». В данном случае, Птито применил диалектизм, распространенный в сельской франко-канадской среде в XIX – начале XX веков. Именно такое значение этого слова дано в словаре Сильвы Клапэн (Clapin S. Dictionnaire canadien-français ou lexique-glossaire des mots, expressions et locutions ne se trouvants pas dans les dictionnaires courants et dont l’usage appartient surtout au canadiens-français … Montréal-Boston, 1894? P. 75-76) (Прим перев.)

[22] Людоед на языке кри (Прим. Птито)


Перевод: Воробьев Д.В. (к.и.н., Институт этнологии и антропологии  РАН)








 

       


 


ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АТАПАСКАХ СУБАРКТИКИПЕРВОИСТОЧНИКИИСТОРИЯ И ЭТНОГРАФИЯФОЛЬКЛОРЛИНГВИСТИКАФОТОФОРУМГОСТЕВАЯ КНИГАНОВОСТИ
сайт создан 10.09.2010

- ПРИ КОПИРОВАНИИ МАТЕРИАЛОВ САЙТА НЕ ЗАБЫВАЙТЕ УКАЗЫВАТЬ АВТОРОВ И ИСТОЧНИКИ -
ДЛЯ ПУБЛИЧНОГО РАСПРОСТРАНЕНИЯ СТАТЕЙ, ОТМЕЧЕННЫХ ЗНАКОМ "©", НЕОБХОДИМО РАЗРЕШЕНИЕ АВТОРОВ
                         
                                                                                     МАТЕРИАЛЫ ПОДГОТОВЛЕНЫ И ВЫЛОЖЕНЫ В ПОЗНАВАТЕЛЬНЫХ И ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ ЦЕЛЯХ И МОГУТ ИСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЙ 


ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS