СЕВЕРНЫЕ АТАПАСКИ

 Насельники Дикого Севера


ПОИСК ПО САЙТУ:




                                                                                                                 

NORTHERN DENE  /  ПЕРВОИСТОЧНИКИ  /  Путешествия и охоты в степях - Э.Птито




Путешествия и охоты в степях - Э.Птито

фрагмент книги Эмиля Птито

ИССЛЕДОВАНИЕ РАЙОНА БОЛЬШОГО МЕДВЕЖЬЕГО ОЗЕРА

(ОКОНЧАНИЕ ПЯТНАДЦАТИ ЛЕТ ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ)

Глава IV

Путешествия и охоты в степях[1]

Степь Большого Порога. – Облик степей Большого Медвежьего озера. – Великое изобилие северных оленей. – Атакованные оленями. – Данитская пасха. – Лунное божество дене. – Охота у дверного порога. – Новая охота. – Олений червь. – Многочисленные названия этого жвачного. – Путешествие в Последнюю Степь. – Река О-Нуар (река Черной Воды). – Fwa Kfwè. – Проявления добросердечия индейцев. – Мягкость и чрезмерная возбудимость эсклав (слейв). – Жестокосердие одного индейца. – Еще один ребенок похоронен живым. – Танец. – Опасный переход через залив Кейт.

 

Начиная с 1867 года, я больше не ограничивался ежегодными выходами из форта Бонн-Эсперанс на Большое Медвежье озеро и трех-пятимесячным пребыванием в своей маленькой миссии Сент-Терез (Святой Терезы), а также в форте Норман. Я отправлялся в места, где находились индейцы, чтобы изучать окрестности большого озера и, пребывая среди своей паствы, лучше наставлять ее.

Обычно они оставались только на границе степей. Я уже говорил, что эти пустыни Большого Медвежьего озера расположены с его восточной и южной стороны. Они простираются на двадцать пять лье вглубь и от сорока до пятидесяти лье в длину. Индейцы по-разному называют эту обширную зону белого лишайника с возвышающимися кое-где маленькими чахлыми елочками, толщина самых старых из которых не превышает толщины руки. Великая Степь Diè-tchô-ellon-èlè, или Берега Большого Порога была первой, по которой я прошел и в которой жил. Она протянулась прямо между западной частью озера и береговой цепью Маккензи. Ее южный край носит название Ékkè-ttsoghè, или Последняя Степь. Береговой сектор залива Кейт, протянувшийся до горы Марэнгуэн (Комариной горы), называется Trata-ttsoghè, или Береговая Степь. Этот участок самый обширный и самый голый из всех. И, наконец, часть, расположенная на северо-востоке, называется Fwa-t ièlè – Песчаный Пол. В Степи Большого Порога, немного лучше других защищенной от ветра, встречаются маленькие колки маскеговых елок[2] – чахлых, крученых, узловатых, согнутых ураганами и принявших неестественные формы, но имеющих шаровидную верхушку, за которую флан-де-шъен [догриб – Д.В.] назвали их ta-kfwi-rayé – круглые головы над землей. Также здесь тут и там виднеются озерки, образованные скоплением в низинах растаявшего снега, который зима перемешала и разровняла по окрестной земле.

Горизонт на этих по неизвестной мне причине захваченных влажной средой равнинах на севере, юге и востоке не имеет иных границ, кроме синего неба, но на западе вырисовываются легкие контуры бледнеющего гребня гор Enna-tchô-kfwè, в далеком тумане похожего на зубчатую кромку блина.

В этих снежных пустынях, как в Сахаре, каждая тропинка, каждый след прошедшего каравана исчезают в течение нескольких минут под воздействием ветра или снега. Тропы засыпаются, следы заносятся, снег спрессовывается, образует заструги, и один его пласт наслаивается на другой, что сказывается на движении дюн. При этом они представляют собой скат со стороны, откуда дует ветер, а с противоположной стороны обрывистый, нависающий на заструге гребень. По этим признакам индеец легко может определить, с какой стороны дул ветер во время последней снежной бури, но не направление, по которому прошел последний караван. Поэтому на метровой высоте от земли срубают попавшиеся по пути деревца и втыкают их наискось срезанную часть в пенек, остающийся от этого тонкого чахлого ствола. Такие вехи служат указательными столбами для следующих за ним путешественников или для самого каравана, когда он возвращается обратно. Когда погода тихая и ясная, эти ориентиры легко заметить, и когда исчезли малейшие признаки тропы, идти следует в направлении наклона срубленного дерева. Но когда ветер поднимает пыль из смерзшегося снега, эта метель делает воздух настолько непроницаемым, что все опознавательные вехи исчезают и становятся невидимыми на расстоянии в четыре шага. Тогда ориентироваться в степи становится очень трудно.

Тем не менее, эта бесплодная и меланхоличная равнина является главной «мясной лавкой» Маккензи. Северный олень в неподдающемся счету количестве на протяжении всего года[3] находят здесь себе изобильные пастбища. Сюда его привлекает белый лишайник видов Cenomice и Cetratia[4]. От озера Ля-Мартр (Куньего озера) до Ледовитого Океана эти обширные пустыни представляют собой «морозильник», в который дене, динджие и эскимосы приходят за мясом и получают его в гомерическом изобилии.

Здесь мне посчастливилось стать свидетелем этого странного и невероятного для европейца умеренных широт зрелища. Я насладился им во время перехода через залив Смит, и оно приобрело здесь фантастические масштабы. Степь была полна свободных, но ручных, а вовсе не диких оленей. Их можно было легко добыть посредством возведенной изгороди. Они были повсюду – олени, разбредшиеся во все стороны, как звезды на небосводе; олени, пасущиеся маленькими группами от трех до десяти голов, словно созвездия; олени, сбившиеся в стада по сотне и более голов и безбоязненно идущие на охотника своими рогатыми лбами; олени, собравшиеся в войско в одну или две тысячи особей, ничуть не пугающиеся нашего приближения и движущиеся прямо на нас, будто уверившиеся в том, что заставили себя уважать и приобрели безнаказанность в силу своей многочисленности и осмелевшие от такого огромного количества. Они похожи на необъятный живой млечный путь, растекающийся по степи, как лава, и взаимным постоянно повторяющимся трением высвобождающий ночью фейерверки электрических искр. Олени впереди, олени позади, олени слева, олени справа. Они отдыхают и сонно пережевывают лишайник; они копытят степь своими раздвоенными, как у маленьких бретонских коров, копытами или щиплют мох вместе с покрывающим его снегом. Увидев нас, они приподнимают свои головы с вопросительным видом и перестают кормиться. Неподвижные, они нюхают воздух в нашем направлении, а затем спокойно продолжают  пастьбу, как мирные овечки. Другие, насытившись, влекомые только своим любопытством, беспечно прохаживаются и направляются к нам, чтобы поближе нас рассмотреть. Они идут длинной индейской цепочкой, самые старые впереди, спокойные и полные достоинства, с почтенной бородой и белой грудью, а молодые телята трусят и семенят позади и, словно дети, прыгают возле своих матерей. Этим бесплатным, но уникальным спектаклем, может любоваться только тот, кто путешествует по степям Большого Медвежьего озера. Это зрелище уносит мысль в древние и счастливые времена, когда под милостивыми небесами Вергилий сложил такие строки:

«Pascitur itque pecus longa in desertasine ullis

Hospitiis: tantum campi jacet …..»

   Что мешает дене сделаться хозяевами этих бесчисленных стад и по собственной воле стать счастливыми, богатыми и беззаботными пастухами? Ничего – кроме суеверия и силы бесконечной рутины. Я вынужден признать, что мне никогда не удавалось убедить этих номадов заняться этим во всех отношениях выгодным делом. Это невероятно, но, тем не менее, истинная правда. Олень одомашнен в Исландии, в Лапландии, в Финляндии и по всему северу Азии до чукчей Берингова пролива. Переправьтесь через пролив – и всё. Больше никаких домашних оленей. Эскимосы, ингалики, динджие, дене, гренландцы, жители Лабрадора – кажется, все они дали слово уходить от этого жизненного вопроса, с решением которого тесно связано будущее этих маленьких народов. Не говорите с ними на эту тему. В ответ вы услышите только нелепости: «Мы никогда не слышали, что оленя можно приручить, как собаку, и с выгодой ее им заменить. Наши предки убивали оленей, чтобы ими кормиться, и мы делаем, как они. Мы не думаем, что должны быть осторожнее и мудрее наших отцов. Они прекрасно так жили, почему мы должны поступать иначе? Ловить живых оленей и держать их, как собак на псарне! Водить их от пастбища к пастбищу! Пить оленье молоко, делать из него масло и сыр и по случаю выполнять работу мясника! Слышал ли кто когда-нибудь столь странные и абсурдные вещи? Белые, особенно их священники, рассуждают, как дети, лишенные практического ума. Если бы они попытались [одомашнить оленя], это выглядело бы очень смешно. Однако, возможно, эта тактика принесет им удачу. Они настолько могучи! Но нам! Эх! Конечно же, нет. Олени – это древние люди. Они бы покинули наши охотничьи территории. Они бы обиделись на то, что находятся в состоянии рабства, а не вражды с нами. Одни только терзания их обиженного самолюбия способны привести к их исчезновению. Нет, нет! Не говорите больше с нами о подобных проектах. У нас достаточно ума, чтобы отказаться от таких безрассудных планов. Ни один дене никогда вам не поверит и не воспримет ваше видение этого сюжета». Не будет разделять вашего мнения по этому вопросу.

Вот единственный ответ, который давали мне без исключения все дене, на всех широтах. Он не дает верного представления об их уме и к тому же об их склонности во всем подражать белым. Понадобятся долгие годы, чтобы увидеть павшими их многовековые предрассудки, и они исчезнут только благодаря инициативе миссионеров и  Компании Гудзонова Залива. Динджие и эскимосы поступают точно также.

Хотя в Азии и существуют северные олени белой, пестрой и pivelés[5] масти, я никогда не видел ни одного из них на Канадском Северо-Западе. Небольшое количество шкур белого оленя, которое, мне удалось получить у эскимосов попали к ним от нунатагамеутов (Nounattagameout), или эскимосов Ледовитого Океана, которые выменяли их у азиатских эскимосов, чукчей и туски (les Touskis)[6]. За одну atiké[7] из шкуры белого оленя в 1868 году я отдал кремневое ружье стоимостью в двенадцать с половиной франков. Другую блузу из пестрой бело-коричневой шкуры мне уступили только за красивый бурнус суданского вождя из красной шерсти, вышитый золотой нитью. Несмотря на эти жертвы, я так и не смог привезти во Францию эти великолепные одежды. Они стали добычей моли, также как все меха, которые я отправил туда в 1866 году и которые привез сам в 1874 году.

Я возвращаюсь в свои степи. Выйдя рано утром в понедельник на святую неделю 1867 года в лагерь жан-дю-пуаль (мохнатых людей, людей шерсти), где меня дожидались двое больных, я перешел большую степь Fwa-tρièlè-tawètρon по всей ее ширине. К полудню обессиленный от изнуряющей жары я был вынужден остановиться в оазисе takfwiraye и немного поесть. Именно в этом месте отвратительный Nitajyé похоронил живым своего юного свояка. Со мной был только мой работник Bèhfoulé, но в лагере индейцев я должен был найти всех служащих форта Норман, пришедших туда за свежим мясом.

 Когда я достиг противоположного края степи, солнце уже садилось. Далее я шел через леса, также встречая оленей повсюду на своем пути. Наконец, на третий день, незадолго до наступления ночи, я прибыл в лагерь жан-де-пуаль. Вождь Sa-kρa-nétρa-tρa – Отец Охотника на Медведей и все его люди радушно приняли меня, выказав свою привязанность и удовольствие. Хотя по-де-льевр уже приучили меня к этому, подобные вещи каждый раз радовали мое сердце и смягчали все мои тяготы. Это так приятно – быть любимым своими детьми, пусть даже приемными и дикими! Хвала Господу, чтобы наша французская паства была бы сходна с ними в этом, как и во многих других вещах, хотя бы только чуть-чуть.

Этот индейский лагерь собрался для бойни[8], и каждое жилище служило прилавком для разделки мяса. Замерзшие куски оленьего мяса были разложены на помостах или валялись позади палаток. Сытые собаки их не трогали, и даже вороны испытывали к ним уважение. Оленей в окрестностях лагеря было такое изобилие, что один Étié-ri-tchô –  Большое Чудовище убивал их до сорока за день. Его жена и дети не успевали все освежевать (eparer) и перенести. Все купались в жиру.

Здесь происходило абсолютно то же самое, что и в степи Dié-tchô-ellon-tρièlè, где мы наблюдали, как Ta-tsié-zèlè, совершает охотничьи подвиги, достойные Гастона Фебю[9] и Немрода.

В одной из палаток этого большого лагеря я обнаружил, как того и ожидал, всех работников мистера Тайлора – метисов, шотландцев и болотных кри. Они не спешили отсюда уходить, потому что здесь они пировали и повсюду подбирали хорошие и сочные куски для своих семей и самих себя. На мой взгляд, их присутствие немного сказалось на теплоте приема, который оказали мне индейцы, или оно, скорее, свело его к формальности, потому что их внимание, естественно, было направлено на свои мелкие материальные и меркантильные интересы, на то, что во всем мире именуется серьезными делами.

Чтобы миссионер мог всецело наслаждаться доверием своей паствы, чтобы дикари и неверные могли непринужденно чувствовать себя со своим пастором и получать от него все духовные блага, которые он хочет донести до них, важно, чтобы он был с ними один. Один, совершенно один, без другого миссионера, без свидетеля, без охраны, особенно без компаньона-европейца или метиса и без оружия. Но самое главное – без беспокойного, завистливого и презрительного взгляда торговца пушниной, будь он хоть самым лучшим другом миссионера. Мое заявление может показаться произвольным и категоричным, но я утверждаю, что оно базируется на долгом и глубоком опыте лесовиков. Каждый раз, когда я появлялся у дикарей в обществе другого миссионера, пусть даже и моего подчиненного – это происходило со мной только три раза за двадцать один год – я могу сказать, что деликатность и скромность любезных индейцев подвергались серьезному испытанию. Это выражалось в том, что, не имея возможности угодить сразу двум миссионерам и боясь вызвать недовольство одного, обратившись к другому, они сковывали свое желание молиться и воздерживались от всех религиозных обязанностей. Оказавшиеся в положении осла между двумя стогами сена они предпочитали поститься.

С другой стороны, каждый раз, когда меня сопровождал белый – европеец или канадец – что происходило четыре раза в моей миссионерской жизни, я наблюдал другой психологический феномен. Когда я в присутствии индейцев о чем-то беседовал и смеялся со своими спутниками, изъясняясь на английском или французском языках, то индейцы всегда полагали, что именно они являются объектом наших насмешек и дают нам повод веселиться. И так как правила приличия не позволяли мне игнорировать белого и заниматься только индейцами, между ними и мной возникала неловкость и недосказанность, заставлявшая страдать и их, и меня. С другой стороны, если бы я весело беседовал со своими детьми лесов и оставил белого в стороне, это бы также вызвало обиду и шокировало его.

Если же мы отправляемся к дикарям с торговцами или даже их работниками … Ох! Тогда проповеднику там вовсе нечего делать. Меркантильный интерес у них, как и у всех остальных, фатально воздействует на религию. Этот печальный факт доказал мне, что если бы арктические даниты были помещены в ту же среду и в те же условия существования, что и мы, они бы не долго оставались такими, какие они есть и, возможно, стали бы не лучше, чем другие цивилизованные христиане.

Тем не менее, я с удовлетворением отметил, что мои катехумены[10] и неофиты лишены всякой боязни людского мнения. Они открыто публично молились, словно ели и отдыхали, не смущаясь присутствия протестантов и нескольких вольнодумцев из форта, будто они были совсем одни. Вот, что восхищает меня в этих людях и что не помешало бы обрести многим представителям цивилизованных народов – мокрым курицам, которых любая шутка и насмешка может ввергнуть в малодушие и заставить отречься от Бога и крещения.

Я сказал, что в лагере было двое больных. Они умирали от скоротечной чахотки и первыми обратились ко мне за духовной и медицинской помощью. Потом я отправился в форт Норман вместе со служащими мистера Тайлора. Их сани были перегружены мясом.

Когда мы вышли из хвойного леса, но еще не достигли степи, нам пришлось пересечь небольшой маскег, или лишайниковое болото, путь по которому преградили олени. Их определенно насчитывалось больше тысячи. Они стояли столь плотными рядами, и их головы были столь тесно прижаты друг к другу, что при нашем приближении бедные животные не смогли расступиться, чтобы освободить нам проход. Увидев это, мои товарищи больше не были хозяевами самим себе, так же как и их собаки. Ах! Если бы у них были ружья, сколько удачных выстрелов они смогли бы сделать по этим животным, сгрудившихся, как бараны в овчарне. Не имея ружей, они схватили все, что попало им под руку и попытались ударить некоторых из этих несчастных зверей. Тогда я увидел то, чего никогда не ожидал от боязливых и робких по своей природе животных. Успокоенные своей многочисленностью олени не уступили ни дюйма. В стремлении отбросить нас от уже занятого ими небольшого пространства, старые самцы выдвинулись во главе стада, опустив головы, как рассерженные козлы.

Бравада этих милых животных вызвала раскат смеха. В тот же миг под ноги воинственных оленей полетели топоры, кнуты, сучковатые палки, перегородки саней. Все это попало в самых отважных, но ни один из них не упал. Ряды разомкнулись, и они, разделившись на две плотных части, отступили вправо и влево с быстротой испуганных волком овец.

Тем не менее, они не скрылись в лесу и не подумали спасаться бегством. Они по-прежнему продолжали топтаться на месте в маскеге, подставляя нам свои рогатые лбы, и я даже подумал, будто они поняли, что мы безоружны. Нам не удалось прогнать их с этого пастбища и пришлось проглотить обиду от презрительного и вызывающего отношения безобидных и смирных животных. Когда мы двинулись, они спокойно разошлись по своим местам и продолжили пережевывать свой лишайник.

Весь остаток дня этот эпизод был предметом обсуждения. Это было впервые, когда метисы видели, чтобы карибу повели себя по отношению к ним вызывающе. По-де-льевр, которые были с нами, уверяли меня, что в этот период – март-апрель – олени бывают поражены снежной офтальмией еще сильнее, чем люди, так как их взгляд еще более пронзителен, а глаз больше, и что сильное страдание, которое они от этого испытывают, немало способствуют такому храброму поведению, которое приводит их только к гибели, потому что они ничего не могут противопоставить огнестрельному оружию. Я не знаю, насколько обосновано это утверждение, но я сам видел, что зайцы, фазаны[11] и рябчики подвержены подобной офтальмии, происходящей как от едкости поднимающихся от снега испарений, так и из-за отражения солнечных лучей от его поверхности. Тогда их очень легко убить любым метательным снарядом, брошенным рукой.

После Пасхи я со своим работником совершил еще один визит к своим больным. В лагере я стал свидетелем лунного праздника, сходного с неомениями греков и песахом, или фасехом (Phaseh) евреев. У дене эта церемония, присутствия на которой мне не удалось избежать, носит мрачный и заунывный характер. Ее можно было бы связать с полнолунием [? - (la tête lunaire)], которое греки праздновали в первый день месяца Антестреона, соответствующего нашему восьмому дню марта. Известно, что у этого народа первый день каждого месяца был посвящен инфернальному культу трехликой Гекаты.

Согласно календарю дене, в ту пору стоял месяц Étsen-gounsa или Луна Вонючего Мяса – месяц гона северных оленей, который приходится на март-апрель[12]. Сверх того, произошло великолепное полное лунное затмение, которое индейцы, как мне показалось, предвидели и догадались о его наступлении. Возможно, что более вероятно, их предупредили об этом люди из форта Норман, которые могли узнать о нем, сверившись с календарем или из газет.

Как бы то ни было, перед затмением в каждой палатке данитские женщины начали мелко рубить мороженое мясо оленя. Молодые люди выкопали ямы в земле и набросали туда множество булыжников, раскаленных докрасна в очаге. На эти горячие булыжники они положили подушечки, сделанные из оленьих рубцов, начиненных нарубленным мясом вперемешку с кусками жира. Они добавили туда немного кисловатого помета, содержавшегося в рубце оленя и еще не переваренного[13]. Потом все это накрыли и оставили томиться. Дене называют это блюдо épié-edhttè, или «дикарский пудинг».

Когда мясо было готово, им набили заплечные мешки, и те взрослые, кто был в состоянии охотиться на северного оленя, нагрузили его себе на спины. Я думаю, что в данной церемонии рубленое мясо символизирует изобилие оленей, которое дене просят у своего лунного божества. Это символ быстрого размножения.

Сделав это, каждый подпоясал поясницу, вооружился посохом, и все собрались в палатке вождя, где расселись вокруг центрального очага в позе людей, изнуренных длинным переходом.А женщины и дети остались в своих палатках.

Как только началось затмение луны, индейцы один за другим поднялись и, опираясь на посохи и глядя на луну через отверстие вверху палатки – дыру для тяги – принялись петь по очереди:

– «Énékhew! Это тяжело! Klo-da-tsolè, землеройка, nnè-kla t éh, через недра земли, nasinkhin! Ты меня пронесла! Ttsou-chiw, Лесистая Гора, yenghè! Приходит!»

Произнеся это, они один за другим полусогнутые, будто в изнеможении от тяжести своей ноши, вышли из палатки, где проходило собрание. Они потянулись от палатки к палатке, извиваясь змеей. Они останавливались, соблюдая интервал и порядок очередности, чтобы произнести тот же припев, глядя на исчезающую луну.

Пока длилось затмение, мрачная процессия продолжала свой извилистый ход, проникая во все палатки. Там они садились, клали сумки с мясом и поспешно ели их содержимое, словно они прятались от какого-то невидимого врага. Потом вновь взваливали épié-edhttè себе на спины и продолжали заунывную процессию среди палаток, распевая на луну. Именно поэтому по-де-льевр называют эту необычную церемонию Tρa-nacéli-tsatèli – Заунывная процессия среди палаток под удары трещотки. Сегодняшние дене не делают трещотки и не используют их в своих церемониях. Я даже сомневаюсь, что неомении, о которых здесь идет речь, все еще празднуются в пустынных степях Большого Медвежьего озера, но в 1867 году эта церемония была еще настолько распространена среди различных данитских народов, что, проведя исследование на эту тему, я обнаружил до семи вариантов лунной песни.

Флан-де-шъен, которые являются дене только наполовину и не практикуют ни иудаистское обрезание, как эсклав, монтаньяры[14] и динджие, ни магометанское обрезание, как Kha-tchô-Gottiné. Флан-де-шъен заверили меня, что им неизвестен этот праздник – данитский Песах, или Проход. Но когда они живут с дене, или собственно дане, они воспринимают его серьезно и без шуток.

Эсклав, или Étcha-Ottinè, возможно, из человеческого уважения к белым празднуют его скрытно и без процессии. Однако они выкрикивают, глядя на ночное светило, которое входит в фазу совпадения с землей:

– «Éda-Tsolè, Землеройка, nnè-kla èh, через недра земли nakodéfwiwé! Мы прошли, убегая!» Или, скорее: «Мы вышли!»

Ettsen-ninttsi, Вихрь, более известный под именем Ветер Сзади – один степной по-де-льевр, который этой весной находился в форте Норман и который сопровождал меня в лагерь индейцев, сказал мне, что воззвание к лунной землеройке варьирует от племени к племени. Он сказал, что его родители – люди Большого Медвежьего озера, посещающие форт Гуд-Хоуп, пели:

– «Éda-Tsolè, Землеройка, nnè-kla èh, сквозь землю, nas’éttinhé! Ты меня пронесла! Ttsou-chiw, Лесистая гора, yenghé, приди, ni-na-ttchiré-dinzèg! Выдерни нас из-под земли крюком!» Здесь содержится намек на бобра, которого охотник извлекает из хатки с помощью деревянного крюка, называемого sa-kozèg.

Но Nnè-la-Gottinè, или Люди Края Света, живущие в истоках реки Андерсон, как мне сказали, выкрикивают:

– «Nédatsolé, землеройка, nnè-kla èh, через дно земли, hèllè gounli, есть дорога, есть проход, yanhé! Проведи! Ouhséyé! Я пройду! Ttsou-chi, Лесистая гора, yenghé, приди, ta-ttchiré-dinzèh! Выдерни нас на верх крюком!»

Позднее, вернувшись в Гуд-Хоуп и (в 1870 году) я рыбачил с нашим старым работником Жаком Татекойе (Tatékoyé), и я расспросил его об этой любопытной церемонии. Он мне все подтвердил в деталях, хотя и с суеверным страхом, и рассказал, что его соплеменники по-де-льевр Маккензи, поют в этих обстоятельствах следующее:

– «Oufsédha! Пройди! Klô-da-tsolé, Землеройка, él’èkkè-éh, сверху и крест на крест, nonda-tρalé, прыгни и быстро минуй землю! Ttsou-chié! Лесистая гора! Yéen! Приди!»

Но он добавил, что другие дене изменяют это воззвание следующим образом:

– «Klô-da-tsolé, Землеройка, ehtρèh, сверху, nni-na-dintla! минуй землю! (прыгни над землей); khou sè-ya! Еще немного времени!» Или: «Вперед, маленький олененок!» Или: «Я пройду!». Три последних слова могут приобретать тройной смысл.

Два года спустя я познакомился с динджие, или лушо низовьев Маккензи и реки Андерсон, которые отмечали тот же праздник весеннего возобновления луны и пели при этом следующие слова в честь Маленького Лунного Человека:

– «Klag-da-tha, Землеройка, nan kkɶtρaw, над землей nité-anashɶkρay! пройди, быстро прыгая крест на крест! Aécouha! Аллилуйя!

Я очень много расспрашивал по-де-льевр и эсклав на предмет происхождения и смысла этой странной церемонии. Они не знали этого так же, как и я, так же как французский или итальянский народ ничего не знает о происхождении Марди-Гра (Жирного Вторника) или Ми-Карема (Средопостья). Все, что они смогли мне об этом сказать – это то, что они подчиняются древним заветам, которые дал им Ébɶ-Ékon – Живот-Щит, одиноко живущий на луне, и что цель этой мистической и таинственной церемонии состоит в том, чтобы добиться от лунного божества уничтожения врагов и изобилия северных оленей в их стране.

Продолжительные исследования оказались небесполезными в деле раскрытия истинной причины происхождения этого праздника. Возможно, наши любезные читатели захотят проигнорировать эти страницы, которые не предполагают таких научных отступлений, но известно, что эта церемония, по крайней мере, когда дело касается ночного шума, проводится на Востоке, по всей Азии, в Африке и у некоторых народов Америки. Кроме того она была известна римлянам и практиковалась ими, подтверждением чему являются строки Ювенала:

«… jam nemo tubas, nemo ɶra fatiget;

Una laboranti poterit succurrere lume»

изрек поэт, говоря о болтливой женщине[15].

Всю весну 1867 года олень столь чрезмерно изобиловал на Большом Медвежьем озере, что я без больших расходов раздобыл довольно много мясной провизии на следующее лето для своей резиденции в форте Бонн-Эсперанс. В своем продовольственном складе я насчитал до восемнадцати оленей, более 50 кусков топленого жира и 80 копченых языков этого животного. Для одного человека это много.

Каждый день, не выходя из своего жилища, я оказывался свидетелем самых волнующих и живых сцен. Последователь Немрода смог бы созерцать их с благодарностью. Двадцать раз на день залив Кейт или степь Kha-tchô-êta, где я построил миссию, покрывались оленями, которые не пугались пуль служащих форта Норман и клыков их ездовых собак. Часто эти симпатичные копытные резвились возле моего домика, словно упрекая белых в их невероятной индифферентности к одомашниванию столь дружелюбных к людям животных. Нет ни края, ни местности, которая бы лучше подходила для отлова и одомашнивания северного оленя, чем Медвежье озеро. Лишайник здесь произрастает в изобилии, леса вполне хватает. Нужно всего лишь построить один из тех больших охотничьих загонов, которые умеют делать дене, но только вместо веревочных петель из кишки, в которых бедные олени запутываются и гибнут от удушья, в этой изгороди нужно пустить их бродить и пастись под присмотром. Потом там надо поставить палатки, убрать собак, приучить оленей к присутствию человека и тем самым сделать их за короткое время такими же ручными, как бараны. По правде говоря, я с трудом понимаю, почему Компания Гудзонова Залива ни разу не попыталась предоставить своим краснокожим клиентам эту выгоду. Она одна может покончить с этим предрассудком и удачно завершить данное предприятие. Я в этом абсолютно уверен.

Иногда частое появление оленей возле наших хижин приводило к гротескным сценам. Однажды, когда от сильного восточного ветра поднялась ужасная метель, я увидел из окна стадо оленей голов в двадцать, которые проходили в двадцати пяти шагах от моего жилища. Они медленно шли гуськом наугад, нос по ветру, не осознавая опасности. Я сразу сказал об этом Bêh-foulé, который схватил свое кремневое ружье и рожок для пороха и устроился позади моего маленького сарая, откуда его отделяло от благородных животных только пятнадцать шагов. Было невозможно, чтобы мой человек промахнулся. Я увидел, как он прицелился в вожака цепочки – крупного рогатого и бородатого оленя, но мгновение спустя опустил свое оружие. Затем он вновь прицелился в другого оленя и вновь отвел ружье. Мальчик производил эти манипуляции до тех пор, пока не прошел последний олень.

– «Да выстрелит ли он, наконец?», – проговорил я про себя, сгорая от нетерпения из-за его колебаний и сожалея, что доверил ему это дело. Bêh-foulé наконец выстрелил, но только в хвост последнему оленю. Воспламенился только один запал, и выстрел не произошел. Но от лязга, который произвела собачка, упавшая на полку ружейного замка, олени повернули головы, заметили неудачливого охотника, выказали ему свое презрение и на моих глазах скрылись в вихрях метели.

– «Tiri nènè kkè! На этой земле!», – сказал разочарованный и сконфуженный индеец.

– «Как так случилось, что ты упустил такой удобный случай?», – спросил я его с досадой.

– «Эх! Я выбирал самого жирного. Желая получить лучшего, я не смог убить даже худшего», – смущенно ответил он.

В 1868 году степи Большого Медвежьего озера представляли собой ту же картину, что и в предшествующие годы. Я прошел семнадцать лье на юг по большой степи Tρa-ta-ttsoghé. Олени кишели там, как воробьи в парках Люксембурга, и с такой же непринужденностью. Поэтому я решил позволить себе прихоть настоящей охоты. 26 марта я на весь день ушел охотиться с Гиацинтом Dzan You, который был в тот год моим работником.

 Нет ничего более идиллического и пасторального, чем степной пейзаж на восходе солнца. Олени лежат там сотнями, отдельно или группами от десяти до двадцати. Одни пережевывают лишайник, который накопытили и нащипали за ночь. Другие лежат поверх того, что они вскоре съедят, отогревая и размораживая таким образом свой корм. Но большая их часть находится еще в состоянии дремы на зеркальном затвердевшем снегу, наслаждаясь теплыми лучами сияющего солнца. Каждый, кто видел, как эти рогатые звери отдыхают и пережевывают свою жвачку, прекрасно представляет спокойствие и величие этой картины.

При нашем приближении оленей в мгновение ока охватила тревога, и они поднялись на ноги. Секунду они изучали нас, определяя, с какой разновидностью врага имеют дело, и тот час же разбежались на все четыре стороны, оставив нас перед выбором, в каком направлении идти. Мы видели, что в предыдущие дни они подвергались преследованиям и стали осторожными и пугливыми.

Гиацинт оказал мне честь сделать первый выстрел. Я упустил своего зверя – целого оленя! Dzan You перехватил его и поразил прямо в грудь. Kêf  (бух)! делает пуля.

«Попал!», – закричал молодой человек – «Когда пуля не попадает, она делает zin (дзынь)». … По звуку можно сказать, что выстрел произведен в пустоту. В тот день было 35 градусов ниже нуля.

Олень, подстреленный молодым человеком, остановился. Он посмотрел на своего убийцу, разжал челюсти, проскрежетав при этом зубами, и упал носом в снег. Он был поражен в самое сердце.

– «Он проклял меня. Doué, éui. Это очень прискорбно», – сказал печально Гиацинт.

Его суеверные размышления ничуть не помешали ему подбежать к зверю и быстрым движением своего охотничьего ножа перерезать ему горло. Это делается для того, чтобы содержимое рубца оленя не вывалилось ему в рот, что сделает пищу невкусной. Зимой на охоте невозможно раздобыть воды, чтобы вымыть его голову – кусок, предназначенный охотнику.

Кроме того, таков данитский обычай. Горло перерезается каждому убитому четвероногому, из каждой птицы выпускают кровь. Таким образом, они едят только кошерное мясо.

Тогда я выстрелил по оленям еще четыре раза подряд, и одним из выстрелов раздробил большому самцу левую ляжку. Тем не менее, тот побежал на трех ногах так, словно за ним погнался дьявол, и настолько быстро скрылся в лесу, что я не смог в него попасть и совсем потерял его из виду. Я вернулся весь взмыленный, красный, как пион, Из носа и изо рта у меня, словно из паровоза, звучно вырывались клубы белого пара.  Все олени уже убежали, и Dzan You вместе с ними. Очки у меня настолько запотели, что я не мог идти дальше. Тогда я оставил своего напарника, обладавшего лучшим зрением и более крепкими, чем у меня легкими, преследовать оленей, а сам подошел к первому убитому оленю и принялся обустраивать бивак.

По примеру верного Ахата[16] древних времен, я высек кремнем искру и собрал вокруг березового трута кучку сухих веточек, все это быстро всколыхнул, и пламя сразу занялось. Я поместил все это в яму, сделанную оленем во время ночного отдыха, положил сверху найденные в степи чахлые и сухие маленькие елочки, которые я вырвал, раскачав их, и развел неплохой большой костер.

Вернулся Dzan You. Он убил еще трех оленей. Он волочил тушу самого жирного с помощью своего пояса в шкуре самого животного, из которой он сумел сделать удобное средство для транспортировки. Я сходил за 3м оленем и перетащил его таким же образом. Что касается четвертого, смертельно раненого в бок, то Гиацинт привел меня к нему еще живому специально, чтобы я мог убить его. По его словам, так он желал сделать мне приятное. Бедное животное едва могло передвигаться, и индеец подгонял его сзади концом своего ружья, словно старую лошадь, на yu! и на dja! В таких условиях смерть бедного зверя была не чем иным, как актом варварства. Я попросил своего работника как можно быстрее покончить с животным, не заставляя его страдать. Потом он разделал его также, как и первого убитого оленя. Он снял с него шкуру так же легко, как это сделал бы умелый мясник. С удивительной сноровкой и знанием анатомии оленя, чем славятся дене, Dzan You ножом, как скальпелем опытного практикующего хирурга, расчленял суставы, вынимал дымящиеся органы, не разрывая внутренностей, не пачкая мяса и не прорезая его.

У нас не было посуды, чтобы приготовить рагу по-европейски, и мы довольствовались простым блюдом индейской кухни, хотя она и слабо обостряет мой аппетит. Dzan You опустошил олений рубец, наполнил его снегом и подвесил, как мешок, над огнем. Несколько мгновений – и он оказался полон пригодной для питья воды, которая не была закопченной и не имела горелого привкуса. Одновременно один бок животного, целиком нанизанный на сухие ивовые палочки, превратился над огнем в сочное примитивное жаркое. Затем ноги, положенные на каркас из ветвей в форме ножниц, придали нашему дикому пиршеству первозданную радость – совсем как во времена Энея.

Этот этап охоты не удовлетворил моей тщетной славы, мое самолюбие требовало реванша, и я со своим верным спутником вернулся в степь. В этот раз я убил, по меньшей мере, двух оленей и нескольких ранил, однако последних я не смог потом добыть.

Весной спины этих жвачных усыпаны белыми личинками, которые находятся под шкурой между кожей и мясом. По своей величине, форме и внешнему облику они напоминают личинку майского жука, которую наши северные крестьяне называют «мюло». Эти черви питаются спинным жиром, или «депуй»[17] оленя, что, должно быть, вызывает у него сильный зуд. У дене они считаются лакомством. Нечто подобное встречается в кухне мальгашей и китайцев. Они поедают их с тошнотворным наслаждением в процессе обдирки оленей туши. Нет ничего более отвратительного, чем смотреть, как они кладут себе в рот этих копошащихся раздутых от жира личинок. Однако для них это настоящий деликатес.

В конце весны под действием солнечного тепла эти личинки проделывают дыры в коже зверя и покидают свое убежище. Сделавшись настоящими насекомыми – крупными серыми прожорливыми мухами – они разлетаются и начинают досаждать людям не меньше, чем жвачным животным. Их нос снабжен не всасывающим хоботком или острым жалом, а двумя щупальцами – настоящими клещами, которыми они наносят болезненные укусы до крови.

Я говорю об оленьем оводе (œstrus tarandi). Дене называют его klize и nadèti, а англичане – бульдог. Дыры, которые проделывают личинки овода в коже на спине оленя, чтобы вылезти, носят то же название, что и сами личинки. Они называются ékou, énékou, попросту говоря, червь в целом, съедобный червь. Другие черви называются совсем просто you (gou?)[18] – тот, кто извивается.

Самым странным в оленьем черве мне показалось то, что он также паразитирует вокруг языка и в ноздрях животного. Не те ли это черви, от которых пошла народная присказка – «вытащить червяка из носа»?

В языке данитов существует множество терминов, обозначающих северного оленя. Они отражают особенности его разновидностей, пола и состояния. Естественно, эти слова изменяются от одного племени к другому, и они особенно многочисленны у народа, который больше зависит от оленя в своем жизнеобеспечении. Вот наименования типов северного оленя, которые я обнаружил у Kha-tchô-Gottinè Большого Медвежьего озера:

Tchin-tρatié – лесной северный олень. Это карибу, или большой олень-одиночка, который проводит всю свою жизнь в лесу или в горах.

Bédzi-tchô – большой светящийся. Намек на электрические искры, которые образует его шерсть, если ее потереть.

Étié – пастбище, пища для человека.

Natlè – бегун, быстроногий[19].

Nontèli – эмигранты, бродяги, кочевники.

Yarikay – маленький, белый. Маленький олень беловатого окраса.

Bédzi[20] – светящийся. Олень-самка.

Détsô – в рубчик [? - (le vergé)[21]]. Олень-самец.

Ttè-tsèghè – совсем жирный. Жирный олень-самец.

Tsié – крикун. Олененок.

Tsié-défwoé – желтый крикун. Олененок, у которого еще не выросла длинная шерсть, и его сравнивают с маленьким утенком, вылупившимся из яйца.

Ranakfwi, или Rayankfwi – который имеет важный вид. Олень-самка без рогов.

Bédzi-tchô-hallè-li – большой светящийся, который короткий. Олень-самец, рога которого вновь отрастают.

Tadéya – маленькие бугорки. Олень-самка, рога которой вновь отрастают.

Édéyan – которая рожает своего малыша. Самка, носящая плод.

Tchon-kota – беременная. Стельная и жирная самка.

Tchon-tsé – беременная. Стельная, но худая самка.

Élin-naρay – которая ходит без. Самка без олененка.

Béya-réttié – которая со своим малышом. Самка с олененком.

Kkcla-ettsié – потертая накидка. Самка, которой кожу на шее ободрал самец во время гона.

Лексикон данитских охотников не менее, чем лексикон европейских охотников, богат и охотничьими терминами. Я не имею возможности здесь их привести и отмечу только одну особенность. Они понятны абсолютно всем, даже маленьким детям, в то время как у нас терминология, касающаяся техники, выпадает из всеобщего употребления и оказывается понятной только писателям, профессионалам-ремесленникам и ученым.

В мае того же года я решил больше не ограничиваться вылазками в степь по берегам залива Кейт и отправился в экспедицию в Последнюю Степь, Elkkè-ttsoghé, самую далекую и простирающуюся в южном направлении до 64º30´ северной широты. Я наискось пересек Tρa-ta-ttsoghé с северо-востока на юго-запад, перевалил через высокую сопку, которая прежде была покрыта лесом, но опустошительный пожар превратил его в мертвый сухостой, побелевший от времени – larikkè, и обнаружил живописное озеро, имеющее пять лье в длину и одно в ширину, протянувшееся с северо-запад на юго-восток. Флан-де-шъен называют его Kkapa-tsèlè-tρié, озеро Желинот (озеро Рябчиков). Оно несет свои прозрачные воды в реку Ya-inlin, которая течет с севера на юг, в обратную сторону по отношению к Маккензи, но при этом параллельно ей. Ни река, ни озеро не отмечены на карте Франклина. Из этого я заключил, что его обратный маршрут в феврале 1827 года пролегал по внутреннему пути. Знаменитый арктический исследователь прошел к востоку от этих мест.

Южнее, между озером Желинот и озером О-Нуар Tρou-kkèzè-tρié раскинулась Последняя Степь, до южной оконечности которой от моей миссии насчитывается двадцать четыре лье. На этом пути я миновал другое озеро, Békkè-inlin, которое имеет четыре лье в длину и одно в ширину. Оно также несет свои воды в реку Ya-inlin, которая на три четверти своей длины образует озеро О-Нуар, протянувшееся не менее чем на шестьдесят восемь километров. Затем она выходит из него, образуя прямой угол по отношению к течению и к самому озеру, и устремляется с востока на запад. Она впадает в Маккензи у примечательной излучины, называемой «второй изгиб» реки. Эсклав называют ее Kokkaë-dié, Ривьер-дез-Этурно (река Скворцов), а англичане – Блэк-Уотер-Ривер.

     Мой маршрут не позволил мне пройти по большому живописному озеру О-Нуар. Я пересек его через реку там, где она входит в озеро, и прошел вдоль ее западного берега, который представляет собой степь, усеянную маленькими очень давно сгоревшими деревцами. Внутренняя цепь Маккензи – горы Enna-tchô-kfwè, или горы Гранд-Эннеми (Великие Враги) – тянется вдоль Kokkaë-dié и продолжается дальше на юг. Но маленькая цепочка, называемая Kodlen-chiw, или гора Брюле (Горелая Гора), попадает в поле зрения к востоку от озера и тянется с запада на восток до горного хребта Éwi, который обрамляет на юге залив Мак-Викар. Я перевалил через него в 1871 году, но я не хочу опережать события, и рассказывать об этом путешествии.

В 1868 году я остановился у Fwa-Kfwè – длинной песчаной гряды, поросшей соснами, большая часть которых была уничтожена пожаром. Она окаймляет Yaïnlin и озеро О-Нуар на западе. С вершины этой не слишком высокой гряды, тем не менее, можно обозреть всю местность, простирающуюся до гор на западе и на юге. Это позволяет индейцам-эсклав, которые часто посещают этот регион, издалека наблюдать за передвижениями северных оленей и скрывать свое присутствие. Этим пользуются индейцы-эсклав, часто посещающие этот регион. Они скрытно, издалека наблюдают за передвижениями северных оленей. Их орлиный глаз скользит по самым далеким уголкам этой угрюмой равнины и замечает кое-какие признаки присутствия этих жвачных. Эти знаки могут быть следующими: легкий парок, образующийся от тепла и дыхания оленей, клубящийся над тем местом, где животные проходят или прошли ночью; карканье воронов, которые непрерывно следуют за ними и любят сидеть на их спинах, несомненно для того, чтобы склевывать паразитов; радостный вой охотящихся волков; направление ветра и т.п.

В тот год эсклав и флан-де-шъен Большого Медвежьего озера стояли лагерем на этой песчаной гряде. Они совершали свои охотничьи вылазки между тремя горами – Марэнгуэн (Комариная), Брюле (Горелая) и Гранд-Эннеми (Большой Враг). Натоптанная тропа вела из их лагеря на озеро Intaa-tρié на юго-востоке, на берегах которого находились флан-де-шъен форта Рэй. В то же время, другая также натоптанная тропа вела на озеро Дю-Бра, или Tρou-koné-tρoué, где, как мне сообщили, собрались эсклав форта Симпсон. Причиной такого большого скопления индейцев-данитов в этой местности и на таком небольшом расстоянии друг от друга послужило присутствие северного оленя.

Моя паства приняла меня с теплотой и обычными выражениями чувств и добросердечия. В силу обстоятельств, все мужчины, за исключением двух-трех, находились на охоте, и именно женская половина лагеря оказала мне честь, приняв меня. Я немного конфужусь, когда говорю, что был взят штурмом в неописуемой суматохе. Некоторые женщины трясли мне руки, чуть не отрывая их, другие обнимали меня так, будто собирались бороться со мной. Самые старые были отнюдь не в последних рядах, расточая передо мной свои наивные и немного диковатые эмоции, но без двусмысленности и с истинным чувством. Эти шумные проявления дружбы сопровождались такими же пламенными комплементами, к которым другие меня уже приучили:

– Наш отец все молодеет и молодеет, все свежеет и свежеет. Он всегда красив и всегда бодр! Ноги, как у оленя! Ведь он же совсем не стареет! Нет-нет, он совсем не стареет!

Можно подумать, не было ни малейшего сомнения, что я был самым доблестным, самым ученым, и самым любимым миссионером на всей Маккензи.

Что не оставляло в моем разуме никакого сомнения, так это то, что эти чрезмерные похвалы, являя собой признак суетного и поистине смешного восторга, были, тем не менее, обусловлены острым умом, добрым сердцем и истинной привязанностью. Эти качества, как известно, способны ослепить, сделать пристрастным и кого угодно превратить в наивных глазах во всенародного или семейного идола.

Кроме того, это недостаток дене – быть категоричными и консервативными. Они ценят, любят, уважают и превозносят только своего пастора. Все другие пасторы для них не более чем недоброкачественный товар. Дене немного похожи на марсельцев из прихода Гран-Карм, которые во времена Французской революции резали городских священников и грабили церкви с единственной целью – обогатить своего кюре и свой приход.

 Я встречал этот ревнивый и нетерпимый дух везде, где проходил. Миссионер может быть уверен, что дене будут любить его с момента, когда он объявит себя их пастором и будет жить с ними. Я знал французов, которым следовало бы брать пример с этого доброго народа. Естественно, не в том, чтобы не уважать и презирать соседних миссионеров, а в том, чтобы иметь немного больше уважения к тому, кого Провидение послало им в отцы.

Я разместился у христианина-эсклав по имени Zouzé-tchô, Большой Жозеф – человека очень доброго и по-детски простого, что не мешало ему, несмотря на потерянный в юности на охоте глаз, быть великолепным охотником. Среди лесовиков такое случается часто. Его жена была такой же доброй, как и он. У обоих в облике прослеживались киргизские черты.

Это был четвертый день моего путешествия. Я устал от ходьбы по степям и в тот вечер не был готов ни проповедовать, ни читать катехизис. Я провел его, беседуя с хозяевами обо всех значимых событиях, которые произошли, начиная с моего последнего визита.

Только на следующий день, после мессы и наставления на языке по-де-льевр, я навестил больных в лагере и выслушал исповеди. В тот день мне принесли огромное количество съестных припасов в виде свежего мяса, копченых оленьих ребер, вырезки, кусков топленого жира, сырого костного мозга, мозговых костей, сумок с измельченным мясом, кож и ремешков. Я отплатил за эти дары самым лучшим, что у меня было, чтобы никому не быть должным и, как Святой Павел, не получить упрека в том, что пришел так далеко к индейцам только для того, чтобы получить дань провизией.

Между делом в лагере я узнал, что у мелочного мистера Тайлора, который прежде был так добр ко мне, в сердце поселился демон ревности. Он больше не мог, не испытывая страданий, смотреть, как моя паства задаривает меня провизией, хотя его закрома были переполнены провиантом, и он не знал, что с ним делать и куда его девать. Будучи настоящим джентльменом, он со всем благородством продолжал оказывать мне поддержку и помощь, но считал несправедливым то, что я теперь завишу только от своих неофитов. Это мое раскрепощение делало его ревнивым.

До этого момента он не делал ничего плохого, но затем стало понятно, что он и его служащие-протестанты пошли на клевету, чтобы отвратить от меня сердца индейцев. Он сказал им, что мое крещение принесет им смерть, что католическая религия уведет оленей из их страны, что в ней кроется причина скрытых и кожных болезней, которые внезапно появились среди них, и другие нелепости, недостойные честного и благоразумного человека.

– Но – добавил Zouzé-tchô, который мне об этом рассказывал – нелепость этих россказней была настолько очевидна, что они не смогли  поколебать нас. Они – неправильные. Что же касается тебя, мы видим, что ты нас любишь, что ты занят только нашим благом и думаешь только о нашем спасении. Уже долгое время ты доказываешь нам это своими далекими путешествиями, в которые пускаешься, чтобы навестить нас и помочь нам; терпением, с которым ты нас выносишь; радостью, которую ты испытываешь, живя среди нас. Это не Tèlè (мистер Тайлор) со своими ничтожными англичанами, которые только и хотят сделать из нас язычников и приходят сюда лишь для того, чтобы обхаживать наших жен и дочерей, нести беспорядок в наши жилища и накладывать свою руку на все, что им понравится.

Четыре зимы спустя после того, твоего визита, они прислали нам двух протестантских священников и двух школьных учителей – последние должны были воспитать из наших детей протестантов. Ну и что они для нас сделали – для тех, кого они называют эсклав[22]?  Своим безразличием и пренебрежением мы вынудили их уйти. Тебя там не было. Они вели свою игру. И что? Они не сумели склонить на свою сторону ни одного из нас и силой забрали у нас троих детей. Твой теперешний работник Klèlè был одним из них. Они его настойчиво требовали, потому что он – родной сын одного из их буржуа, мистера Бризебуа. Ты расспроси его немного, как это – ходить в протестантскую школу. Вместо того чтобы извлекать из этого пользу, они там становились распутниками. Их научили таким вещам, которых здесь, в лесу, мы не знаем. Эти дети покинули их и сейчас все находятся на своей земле в своем лагере. Ты же покорил всех, едва только появившись у нас.  С тех пор, как мы узнали тебя, наши сердца поют и танцуют. Ты же видишь, нет ни малейшей опасности, что протестанты когда-нибудь повернут к нам голову».

Эта речь очень меня обрадовала. Она принесла мне успокоение, продемонстрировав, насколько глубоко божья благодать запала в эти прежде покинутые души. Она принесла мне необходимое воодушевление и оправдание моих трудов, тягот и оторванности от мира, чего стоила мне евангелизация этой горстки мнимых дикарей. Я от всего своего сердца благодарил за это Бога, прося его не допустить того, чтобы я не справился с задачей, которую он возложил на меня, оказав тем самым мне честь.

В глубине Последней Степи эсклав купались в изобилии сухих дров и чистой озерной воды, солнце щедро грело их своими теплыми лучами, а поблизости паслось множество оленей. Ничто их не беспокоило, ничто не могло нарушить их мир. Два молодых человека, которые появились на второй день моего пребывания в лагере, придя с озера Tρou-konè, сказали им, что олень концентрируется на юге и, вероятно, скоро уйдет от нас, потому что нет никаких признаков, что хоть одно стадо собирается идти на север. Они пришли с предложением присоединиться к ним. Но мои неофиты ничего на это не ответили, и два Etcha-ottinè вернулись туда, откуда пришли. Тем не менее, как мало было нужно, чтобы нарушить это спокойствие честных людей, у которых нет врагов и которым не в чем себя упрекнуть. Однажды я убедился в этом, увидев, как человек, у которого я гостил, прибежал с ужасным видом, крича характерным для эсклав апатичным, жалобным и медленным тоном:

Sé déjyékhé! Предки мои! Какие же нехорошие дети пошли в наши дни! Кто когда-нибудь видел хороших и добрых детей играющими в войну, гоняющимися друг за другом с деревянными ножами, делающими вид, что перерезают друг другу горло, будто это карибу, стреляющими из длинных палок, как из ружья, и падающими, как раненые и убитые? Кто когда-нибудь видел это у нас? А сейчас я видел это своими собственными глазами. Мое сердце стучит от возмущения! Я в ужасе! У меня от этого мурашки по коже! Что за демон побуждает наших детей играть в такие преступные игры? Не предвещает ли это большие несчастья для нашей нации в ближайшем будущем? Когда ребенок играет со смертью, не значит ли это, что он навлекает ее на свою юную голову? Возможно, дети белых и играют так между собой, но, я беру в свидетели всех своих родственников, что никогда, больше, чем никогда, мы еще не видели наших детей, бросающими вызов смерти и так провоцирующими ее. Словно Ettsoun[23] их совсем не видит и не слышит! Может быть, услышав этих невежд, она на самом деле исполнит их желание».

После этой тирады Zouzé-tchô сел, или скорее, осел, проявляя признаки сильнейшего нервного возбуждения. Оправдывая детей своего мира, я должен не согласиться с пророчеством, которое этот бедный человек увидел в детской игре. Но я поостерегся сказать ему, что цивилизованные дети отдают особое предпочтение именно играм в охоту, войну и в воров, преследуемых жандармами. Иначе я поразил бы его, заставив поверить в то, что белые несчастны, а их дети испорчены уже с малых лет. В таком случае, чего же хорошего ожидать от подобных людей?

Ах! Сколько дене обнаружили бы  в нашем обществе поводов для порицания детей!

Несколько индейцев этого лагеря спросили меня, что им следует думать о новой нации белокожих людей, которая, как сказал Tèlè, завладела Аляской и вскоре должна вторгнуться на Маккензи и поубивать всех дене. Портрет янки, или людей с длинными ножами – Bié-tchô-Gottiné, который им нарисовали молодые оркадцы[24]  из форта Норман, был более чем гиперболичен: зубы, как у бобра, длиной в три больших пальца; челюсти, как у тигра; борода, как у самца северного оленя; большие круглые глаза навыкате. Вызывая у меня раскаты смеха, бедные индейцы с таинственным и потрясенным видом добавляли, что эти люди-монстры появились последней осенью с большими сундуками, полными длинных ножей, револьверов и ножей-боуи которыми они собираются вскоре взяться за их уничтожение. Возможно, эти «сказки на ночь» были тактикой маленького мистера Ника. Этим он хотел еще сильнее привязать к себе данитов Большого Медвежьего озера и нещадно эксплуатировал их детскую доверчивость, вызывая у них сильнейший страх перед новыми конкурентами Компании Гудзонова залива. Однако нужно признать, что это маловероятно, так как рано или поздно ложь раскроется и за нее придется расплачиваться. Поэтому я думаю, что это всего лишь не более чем шутка его работников.

Нет необходимости уверять моих читателей, что я развеял заблуждения бедных эсклав, убедив их, что они никогда не увидят американцев на Маккензи, потому что там располагается Достославная Компания. Даже если они когда-нибудь и станут ее хозяевами, то маловероятно, что тогда дене будут истреблены. В любом случае мы – французские священники – никогда их не оставим и будем оберегать.

Тем не менее, не следует думать, что все дене лишены жестокости, как Zouzé-tchô и те малодушные, которых я успокоил. В этот же день после обеда я посетил другого эсклав по имени Bétsô-bié-kkρa-enli и по прозвищу Карильон-tρa, или Отец Карильон. Он подверг мою выдержку и терпение суровому испытанию.

Прошлым летом этот человек внезапно был поражен эпилепсий, причину которой не мог себе уяснить. С тех пор он перенес столько приступов и был настолько ими измучен, что имелись серьезные опасения за состояние его рассудка. Я утешил его настолько, насколько это было в моих силах, простил ему все его заблуждения и дал имевшиеся у меня медикаменты, хотя и не мог быть уверенным в их эффективности. Мое внимание привлекли растения, развешанные на стенах хижины больного. Я поднимаю голову и что я вижу?! Несчастного младенца шести-семи месяцев от роду, совсем голого и немытого, упрятанного в кожаный мешок, наполненный шерстью северного оленя и подвешенный на шестах палатки. Я спросил о нем, и мне сказали, что это несчастное дитя – плод внебрачных отношений флан-де-шъен Tatsiézèlè и сестры Карильон-tρa – потеряло свою мать за несколько дней до моего прихода, и что варвар-отец не принял его.

Ребенок был на краю гибели от истощения. На шею ему повесили кусок оленьего жира на бечевке, и бедный малыш день и ночь сосал его, чтобы утолить голод. У этих людей было достаточно жестокосердия, чтобы без жалости созерцать болезненные гримасы этого маленького морщинистого личика, принявшего от голода старческое выражение и искаженного медленной агонией, которая мало-помалу прибирала все его тело. Этот маленький живой скелет на вид представлял собой нечто ужасное. Выражение безнадежности, читавшееся в диких горящих глазах, лишенного материнской ласки младенца пронзило мне сердце. Оно раскрыло передо мной одну из самых мрачных и ужасных сторон дикости – безразличие к боли другого человека, эгоизм по отношению к обездоленным, сиротам и умирающим. Ах, как необходимо, чтобы религия внесла изменения в жизнь неверных, пусть даже самых добрых, сделав из них христиан!

Но Карильон-tρa не был неверным, он был христианином. Я попросил его отдать этого ребенка мне, чтобы я мог передать его женщине, имеющей молоко, и уверил его, что отвезу его в сиротский приют в Провиденсе, где он благополучно вырастет. Я даже пообещал ему вознаграждение. Он ответил мне, что если я желаю сам нести малыша на своей собственной спине и кормить его до самого форта Норман, то он охотно дает на это согласие, потому что этот ребенок обречен на смерть. Однако никто не захочет нести его так далеко, потому что маленький ребенок не стоит таких усилий. Лишенный матери и отринутый отцом он стоит лишь того, чтобы умереть. Он закончил тем, что попросил у меня кусок мяса для бедного сироты, о котором ничуть не беспокоился, и который к тому же был еще неспособен есть мясо.

Жестокий ответ этого бесчувственного попрошайки, палатка которого была доверху забита едой и который просил Бога о собственном исцелении, стоя на коленях, и при этом оставил умирать от истощения ребенка своей собственной сестры, привел меня в сильнейшее негодование. Боясь потерять всю свою сдержанность, я резко вышел от него, не сказав ему больше ни слова. Презренный пришел увещевать меня, говоря, что нет такого  закона, который обязал бы его кормить своего племянника, пусть даже для спасения его от голодной смерти!

Тогда я собрал весь лагерь и предал огласке то, что происходит у эпилептика. Я потребовал от матерей семейств переговорить между собой и выяснить, кто может дать грудь этому малышу и спасти ему жизнь. Кроме того, я донес до их сознания, что ребенка надо принести ко мне, чтобы я мог отправить его сестрам милосердия. Они пообещали все сделать, но по моему возвращению. Я напрасно ожидал прибытия ребенка. Некоторое время спустя я с болью узнал, что никто не сдержал данного мне слова, и несчастный маленький мученик, в конце концов, был еще живым погребен своим собственным отцом – человеком, который убивал по шестьдесят оленей за день!

 Такие преступления приводят священника в смятение. Они могут поколебать его стойкость. Они заставляют его сомневаться в искренности веры своей новообращенной паствы. Я прекрасно знал, что добрая половина индейцев этого лагеря еще язычники, что отец ребенка – шаман, и разум его неисправим, что другой флан-де-шъен у меня под носом открыто живет с тремя женами, постоянно меняя самую старую на более молодую. Но разве христиане и христианки не проявляли отвагу, когда Tèlè и его работники-протестанты вели себя по отношению к ним вызывающе?

Детоубийства, сопровождающиеся таким варварством и жестокостью, во всех случаях объясняют быстрое и все более нарастающее исчезновение американских индейцев. Когда родители достаточно бесчеловечны, чтобы хладнокровно убить плод своего чрева, они теряют право роптать на Господа. Он вверяет их жизнь ангелу смерти. Вот на что надо сетовать Zouzé-tchô вместо того, чтобы порицать невинную детскую игру.

На следующий день дикари сказали мне, что хотят отпраздновать мой визит танцами и всеобщим пиршеством. Они спросили меня, с охотой ли я желаю принять участие и в том, и в другом и руководить их увеселениями.

Зная, что танцы данитов не несут никакой опасности чистоте нравов, если только они не предаются им с излишеством и без умеренности, я по-отечески дал согласие на их просьбу. Танцы начались в воскресенье вечером после ужина. Они проходили вокруг большого костра, разведенного на открытом воздухе, при температуре 35° ниже нуля. Признайте, нужно иметь мужество, чтобы танцевать при такой температуре, но, надо полагать, скорее безрассудство, чем мужество пускает их ноги в пляс.

Исполнив все свои напевы и танцы, состоящие лишь из одного движения цепочкой по кругу, мои эсклав исполнили все напевы флан-де-шъен, потом все напевы по-де-льевр и даже лушо. Их танцы чрезмерно скучны, потому что они всегда одинаковы у всех племен данитской расы.

В то же время я впервые увидел здесь танец птиц. Танцуя его, они постоянно повторяли следующие слова:

«Ey! Ey! Ey! Ayitili! Ayitili!

Ey! Ey! Ey! Sékkè koyin! Sékkè koyin

Это больше похоже на балетные па, исполняемые медведями, чем на птичьи подпрыгивания. Но, не важно. Будем считать это тем, чем нам его преподносят.

Кто не хотел ничего этого слышать – так это Yettanétel, тот человек, который позволил Nitajiyé убить своего маленького шурина. Будучи серьезным катехуменом, он благоговейно сказал мне на ухо, что песня одного неблагочестивого человека и этот птичий танец носят зловредный магический характер, имеющий отношение к шаманскому репертуару. Он попросил меня немедленно все это прекратить. Воистину, одна только фантазия и один лишь умысел могут превратить во зло самые невинные и безобидные вещи.

Я рассмеялся в лицо Yettanétel и ответил ему, что не вижу в этом простоватом напеве ничего более вредного, чем все то, что они завывали мне прямо в уши с самого начала праздника.

Я надеялся, что после двухчасовых подпрыгиваний по кругу, вытоптав все свое зерно на гумне – самое любимое и самое увеселительное занятие где-нибудь в Бисетре или Шарентоне – мои неофиты прекратят свои мужественные героические забавы и незамедлительно отправиться спать. Но ничего подобного. Я уяснил себе, что в самом сердце Последней Степи Большого Медвежьего озера, как в парижской опере, танцоров и особенно танцовщиц легче заставить двигаться, чем остановить их ноги, когда они уже закружились в танце. Несколько монотонных и заунывных на мой вкус напевов, которые они распевали для меня в унисон; несколько скучнейших дерганий при движении цепочкой – мои бедные даниты-эсклав находили в этом такое большое удовольствие, что у меня попросту не поднялась рука прервать это невинное и способное погасить огонь похоти увеселение.

Это было удручающее зрелище, спектакль человеческой глупости. Заметьте, я не дерзаю говорить с усмешкой. Эти старики, эти бабушки, их мокрые от пота головы и их черные седеющие волосы, замерзшие и ставшие белыми от инея, глуповато покачивались, отдаваясь в пустыне эхом многовековой и все время возобновляющейся вокализацией их наивной партитуры. Вскоре мне надоели устроенный в мою честь бал и ружейная пальба, производимая молодежью над моей головой, и я отправился спать, убаюкиваемый заунывным пением:

Sékkè koyin! Sékkè koyin! – Туман на мне! Туман на мне!

Я провел в этом лагере целых десять дней. У моего работника, метиса франко-флан-де-шъен Поля Klèlé Бризебуа здесь был дядя по материнской линии Yakkay, или Мускусный Бык. Возвращаясь к себе в обществе этого молодого человека, выросшего в лесу в настоящей дикости, на заливе Кейт я был вынужден еще и бежать перед своими ездовыми собаками, потому что мой гид совсем растерялся.

Следующее утверждение, так часто встречающееся в моих рассказах, может показаться невероятным, но я даю гарантию его достоверности. Множество подобных фактов убедило меня, что голова европейца лучше, чем голова дикаря даже в той среде, где он увидел свет и где проходит его существование. Без моего присутствия духа и без моего участия Klèlé в сложившихся обстоятельствах наверняка бы заблудился в своей собственной стране на Большом Медвежьем озере в самую обычную пургу (une poudrerie[25])  с востока и нашел бы свою смерть менее чем в двух лье от моего домика!

 



Примечания:

[1] Словом степь (le Steppe в оригинале) Птито называет тундру (Примеч. перев.)

[2] Маскег – от maskek – слово из языка кри, означающее открытый заболоченный покрытий мхом участок. (Примеч. перев.)

[3] Данное утверждение вызывает некоторые сомнения. Тундровой карибу, о котором здесь идет речь, не может весь год держаться в одной местности, поскольку совершает две ежегодные миграции с севера на юг осенью и с юга на север весной. Вероятно, Птито хотел сказать, что по этим местам пролегают основные пути мигрирующих карибу. Даже в том случае, если эти «степи» являлись южным пределом миграции, то все три зимних месяца животные держались бы в них рассредоточено, не образуя крупных стад. В летний же период их здесь не должно быть вовсе. (Примеч. перев.)

[4] Drummond (Примеч. Птито)

[5] Вероятно, пегой масти (Примеч. перев.)

[6] Данный этноним не удалось соотнести с какой-либо из этнических групп. Можно лишь сделать не подкрепленное никакими фактами предположение, что, возможно, эскимосы или атапаски произнесли так слово «русские», а Птито принял «туски» за какой-то аборигенный народ на Северо-Востоке Азии. (Примеч. перев.)

[7] Судя по контексту, имеется в виду чукотская кухлянка, сшитая из шкур белого домашнего оленя (дикие северные олени, как в Америке, так и в Евразии имеют только один окрас, варьирующий от темно-серого до серо-белого). Вероятно, этим словом атапаски именовали разновидность верхней зимней одежды. (Примеч. перев.)

[8] То есть, для массовой сезонной охоты на мигрирующих карибу. (Примеч. перев.)

[9]  Гастон Фебю (Gaston Phɶbus), граф де Фуа, виконт Беарни, (1331-1391) – феодальный сеньор Гаскони и Лангедока, автор «Книги об охоте» (1387-1389). (Примеч. перев.)

[10] Катехумен – человек, который готовится принять крещение. (Примеч. перев.)

[11] Фазаны в канадской тайге не встречаются. Вероятней всего, речь идет об острохвостом тетереве (Tympanuchus phasianellus) (Примеч. перев.)

[12] Здесь Птито допустил ошибку. Как известно, гон северного оленя проходит в конце сентября и октябре, а не в марте-апреле. В период гона мясо самцов действительно имеет неприятный запах, и в некоторых, но не во всех, сообществах охотников на дикого северного оленя/карибу считается непригодным в пищу. Таким образом, название «Луна Вонючего Мяса» по логике должен был носить октябрь, а не март-апрель. Непонятно, почему такой хороший знаток атапаских языков как Птито, к тому же так много общавшийся с индейцами, допустил столь досадную неточность. Можно предположить, что период весенней миграции карибу могли назвать «Луной Вонючего Мяса» по причине характерной для этих животных в данный период время истощенности и плохого качества шкуры. Однако это предположение совсем не выглядит убедительным. (Примеч. перев.)

[13] Имеется в виду не собственно олений помет, а моняло – еще не окончательно переваренная масса растительной пищи, содержащаяся в большом желудке оленя. Моняло употреблялось в пищу многими народами севера Северной Америки и Евразии. (Примеч. перев.)

[14] Монтаньяры (горцы) – часть чипевайан (Примеч. перев)

[15] Сатира VI. 242. Более подробно см. мою работу «Соответствие мифологий» (Accord desmythologies. Paris, 1890. Emile Boubillon, edrt. 67, rue de Richelieu). Лунный Бог. (Примеч. Птито)

[16] Ахат – персонаж «Энеиды» Вергилия, верный спутник и сподвижник Энея. (Примеч. перев)

[17] La dépouille (фр.) – шкура, снятая с животного. (Примеч. перев.)

[18] Неразборчиво в тексте. (Примеч. перев.)

[19] Сравните с natli – северный олень на динджие, natlay – северный олень на йокултат (yokoultat), tankli – северный олень на чипевайан. (Примеч. Птито)

[20]  Сравните с médzi и mézi – северный олень на эсклав, minzi и wodzi – северный олень на секани, mindzek и mindzik – северный олень на ингаликском, wédzi – северный олень на фоан-де-шъен, mazat – олень на нахуатль, mazatl – олень на ацтекском. Эти слова имеют один и тот же корень, связанный с луной и означающий также «светило» – eldzi, adzié, adze на дене, meztli у мексиканцев, muédzi у африканцев верхнего Нила. Не следует забывать, что именно у луны дене просят изобилие северного оленя. (Примеч. Птито)

[21] Возможно, речь идет о масти  оленя. В то же время, если во французском слове «le vergé» – «в рубчик» убрать знак ударения на последнем слоге (accent aigu)и поменять артикль мужского рода на артикль женского рода, то получится слово «lа vergе» – одно из значений которого будет «член, мужской половой орган». Такое значение вполне может соответствовать названию оленя самца, особенно во время гона. Таким образом, не исключено, что Птито мог здесь допустить ошибку.(Примеч. перев.)

[22] Невольниками, рабами (Примеч. перев.)

[23] Ангел или дух смерти. Также этим словом часто называют саму смерть (Примеч. Птито)

[24] Уст. Жители Оркнейских (Оркадских) островов, расположенных у северного побережья Шотландии. Выходцы из этой местности, являясь служащими Компании Гудзонова залива, внесли существенный вклад в европейское заселение северо-запада Канады в XVIII-XIX в. (Примеч. перев.)

[25] Буря из смерзшегося снега (Примеч. Птито)



Источник:

Petitot Emile. Exploration de la Région de Grand Lac des Ours (Fin des Quinze ans sous le Cercle Polaire). Paris, 18



Преревод: Д.Воробьев (к.и.н. Институт этнологии и антропологии РАН)






 

       


 


ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АТАПАСКАХ СУБАРКТИКИПЕРВОИСТОЧНИКИИСТОРИЯ И ЭТНОГРАФИЯФОЛЬКЛОРЛИНГВИСТИКАФОТОФОРУМГОСТЕВАЯ КНИГАНОВОСТИ
сайт создан 10.09.2010

- ПРИ КОПИРОВАНИИ МАТЕРИАЛОВ САЙТА НЕ ЗАБЫВАЙТЕ УКАЗЫВАТЬ АВТОРОВ И ИСТОЧНИКИ -
ДЛЯ ПУБЛИЧНОГО РАСПРОСТРАНЕНИЯ СТАТЕЙ, ОТМЕЧЕННЫХ ЗНАКОМ "©", НЕОБХОДИМО РАЗРЕШЕНИЕ АВТОРОВ
                         
                                                                                     МАТЕРИАЛЫ ПОДГОТОВЛЕНЫ И ВЫЛОЖЕНЫ В ПОЗНАВАТЕЛЬНЫХ И ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ ЦЕЛЯХ И МОГУТ ИСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЙ 


ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS